Сенька Казанова из Мусорного Бака

Насмотревшись на глянцевый торс Рок-певца в «Святом Жёлтом Журнале», где тот позировал верхом на ядерном реакторе, Сенька почувствовал, как в его рыхлом теле заворочался червь амбиций.
— А чем я хуже? — просипел он, пытаясь втянуть живот, отчего его лицо приобрело цвет перезрелого баклажана. — У меня тоже есть харизма... где-то в районе копчика. Там определенно что-то пульсирует!
Решив доказать Актрисе, что он — альфа-самец гипер-вселенной и доминантный кентавр административно-хозяйственного отдела, Сенька пошел на штурм сердца Певицы.
Он был свято уверен, что в засаленных недрах кладовой Бабы Шуры, среди ветоши и крысиного яда, скрыты сакральные артефакты богов, способные превратить любого канцелярского червя в титана страсти.
Мужчина, преисполненный трагического идиотизма, вломился в кладовку, зацепился праздничным бантиком за ржавый крюк и с грохотом обрушил на себя пирамиду пустых и ржавых банок из-под кильки. Поскользнувшись на разлитой олифе, он исполнил эффектный шпагат, от которого в паху что-то подозрительно звякнуло.
Вытирая с лысины мазут, Сенька замер: перед его носом в пыли блеснул синий флакон с обрывком золотой этикетки: «B.U.H. EX...».
Рядом стояла безымянная банка с мутной бурой жидкостью, от которой исходил отчетливый запах вонючих носков. «Наверное калиновая настойка» подумал он «Я не думаю, что от одного маленького глотка что-то случится... чисто для храбрости».
Сенька приложился к горлышку и, войдя в раж, изрядно хлебнул галлюциногенной бурды Бабы Шуры.
«S.P.I.R.T. EX-TREME» — технический растворитель для снятия вековой ржавчины с канализационных люков.» Прочитал тот и внутри у него словно взорвалась термитная шашка.
Глаза вылезли из орбит, а из ушей повалил едкий дым цвета гнилой чечевицы.
— Убивают! Отравили бухгалтера-передовика! — хотел было взвыть он, хватаясь за пылающую гортань, но тут его взгляд упал на заветный тюбик с надписью «B.U.H. EX...». А на самом деле это был «LOS-STOP. EX-TREME» — концентрат 1974 года для отпугивания лосей.
Страх смерти мгновенно испарился, вытесненный эротическим маразмом. Забыв про пожар в желудке и галлюциногенных розовых слонов, марширующих по потолку кладовки, Сенька дрожащими руками схватил «Бух-Эксклюзив».
В его мозгу уже гремели фанфары. Он видел, как Певица, учуяв аромат «Экстерминатора», с гортанным криком страсти бросается в его объятия, путаясь в своих конских ресницах.
— Сейчас... сейчас начнется великое слияние дебета с кредитом! — прохрипел тот, вытирая пену с губ.
С этой мыслью, вибрируя всем телом и оставляя на линолеуме дымящиеся следы, бухгалтер рванул на штурм, больше всего напоминая биохимическую торпеду, выпущенную по ошибке в сторону оперного театра.
Сенька, окончательно провалившийся в розовую бездну «Спирта-Экстрема», ввалился в гримерку. В его глазах, застланных парами растворителя, он был вершиной мужской эволюции — мощным, лоснящимся кентавром, а Певица — божественной дивой с золотой гривой.
— Синьора... — просипел тот, кокетливо поправив бантик на лысине. — Ваша косуля-искуситель прибыла для... депонирования страсти!
В этот момент облако паров «Бух-Экстерминатора» достигло головы Певицы, которая только что закончила заливать начес литром лака «Стальная Хватка».
Произошла мгновенная химическая детонация: лак вступил в яростную реакцию с ядохимикатом 1974 года. Раздалось зловещее шипение «ПШ-Ш-Ш-ХРУСТЬ!», и шикарная прическа на глазах начала жить своей жизнью.
Волосы стремительно сворачивались в тугие, серые катышки, чернели и осыпались на плечи пепельными хлопьями. Через пять секунд на месте монументального начеса остались лишь жалкие, липкие пучки, поразительно напоминающие гиперактивный стригучий лишай в терминальной стадии.
Сенька же, видя в своем бреду, как «золотая грива» дивы якобы колышется от его мужского магнетизма, расценил это как знак высшего обожания.
— О, этот трепет волос! — простонал он, пуская мыльный пузырь с запахом дохлой воблы. — Вы так взволнованы моей мощью, что ваши локоны пустились в пляс!
Певица, затаив дыхание, коснулась головы. Под пальцами остался целый дымящийся клок пакли. Увидев в зеркале вместо монументального начеса общипанный кактус, она не закричала — она издала звук, похожий на свист уходящего пара из поврежденного радиатора. Ее лицо застыло в маске запредельного высокомерия.
— Послушайте, вы... биологический курьез, — процедила та, и каждое слово падало как ледяной сталактит. — Ваше присутствие здесь — это не просто оскорбление моего эстетического чувства, это преступление против законов эволюции. От вас исходит такой густой и порочный дух тления, что даже мои волосы предпочли совершить коллективное самоубийство, лишь бы не находиться в одном пространстве с вашими испарениями.
Сенька, пуская вонючий пузырь с запахом дохлой воблы, попытался изобразить улыбку мачо, но Певица остановила его взглядом, в котором читалось желание вызвать дезинфекцию всего континента.
— Не приближайтесь. Вы — ходячий памятник несбывшимся надеждам ассенизатора. Знаете, я бы не доверила вам даже роль вешалки для грязной половой тряпки, потому что тряпка, при всем её ничтожестве, обладает достоинством, которого вы лишены на молекулярном уровне. Уйдите, пока ваш запах не превратил эту комнату в филиал городской свалки. Вон!
— Синьора... — прохрипел он голосом тонущей выпи. — Перед вами ваш... Циклоп-косуля в кустах страсти!
Певица медленно повернулась. Её лицо стало цвета прокисшего лайма.
— Послушайте, вы... биологический отход, — процедила она, зажимая нос. — От вас разит так, будто в ваших карманах догнивает кавалерийский полк. Вы что, упали в чан на скотобойне?
— Это мускус успеха! — выдохнул Сенька и пустил в ход «волну животом».
Раздался костяной хруст: «КРР-Р-РЯК-ХЛЮП!». Позвоночник заклинило в позе «инсульт за кулисами».
Она с диким криком молниеносно покинула комнату.
Маньяк-Сандаль, окутанный ядовитым дымом дешевых папирос, прищурился на Сеньку. Тот стоял в углу, обливаясь липким потом ничтожества, и с вожделением смотрел на дверь Певицы.
Сандаль учуял добычу.
Он картинно отвесил издевательски глубокий, почти японский поклон, отчего в его коленях что-то сухо хрустнуло.
— Ваше Бухгалтерское Величество, граф Потных Ведомостей! Вижу, вы в отчаянии? Слушайте сюда... У Бабы Шуры в каптерке, за канистрой с хлоркой, спрятан «Астральный Скапетр Кентавра». Выглядит как старая ржавая кастрюля с черным налетом, но внутри — эликсир Брэда Питта. Похитьте его в полночь, и Певица падет к вашим копытам! — И помните, ваше высокородие, — прошипел Сандаль, вкрадчиво поправляя Сеньке праздничный бантик, который от этого прикосновения брезгливо сморщился. — Действовать нужно ровно в полночь, секунда в секунду, и ни минутой позже! Иначе магия Брэда Питта превратится в тыквенное пюре, а вы — в обычного потного клерка. Пейте залпом, до самого дна, как истинный император дебета!
Сенька, пуская слюну восторженного идиотизма, преданно закивал и рванул в сторону лестницы, сверяя время по своим дешевым часам, которые спешили на три часа и два десятилетия.
Сандаль проводил его взглядом, в котором читалось садистское предвкушение энтомолога, пригвоздившего редкую муху к навозной куче.
- Лети, лети, комочек слизи, — ядовито пробормотал тот, вытирая пальцы о штанину после контакта с плечом бухгалтера. — Ровно в полночь ты вломишься к Бабе Шуре, и если она не пришибет тебя шваброй, то этот "скапетр" доделает работу. Завтра от тебя будет нести так, что даже тараканы в архиве объявят голодовку и мигрируют в соседнее здание. Сдохни в экстазе, кретин, я уже забронировал место в первом ряду твоего позора!
Ровно в полночь Сенька, преисполненный трагического идиотизма, вломился в подсобку. От грохота проснулась Баба Шура. Увидев в лунном свете вибрирующую тушу Сеньки с праздничным бантиком на лысине, та рухнула на колени.
— О святой великомученик Киприан Шваброверт! — взвыла бабка, крестясь. — Пришел-таки открыть мне тайну Несгораемого Вертела! Помоги, заступник, укажи, как отмыть кафель в мужском туалете без греха!
Сенька, застыв от ужаса, не придумал ничего лучше, как издать утробный звук: «Хлюп-буль!»
— Глас божий! — запричитала старуха. — Погоди, святой отец, я сейчас тетрадку с обрядами принесу, запишу твое откровение про хлорку! — и она косолапо припустила на кухню.
Бухгалтер, не теряя ни секунды, схватил ту самую кастрюлю, в которой молоко превратилось в черный деготь для смазки адских колесниц, и сиганул в окно, едва не застряв в проеме, как Фантоцци в поезде.
Баба Шура вернулась с засаленной тетрадкой, дожевывая на ходу корку хлеба.
— Так, на чем мы остановились, святой Киприан? Ой, а где святой? — Она поглядела на пустое место, где только что стоял Сенька, зевнула и почесала поясницу. — Видать, вознесся... Или померещилось с голодухи. Пойду досыпать.
Утром Сенька, добравшись до заветной кастрюли, решил, что пора творить магию добавив туда воды.
Он залпом осушил радиоактивную бурду и поспешил к зеркалу. Магия ударила в мозг: в отражении вместо потной туши мужчина увидел ослепительного Брэда Питта.
Кокетливо поправил бантик, уверенный, что он — ходячий секс-маньяк, от которого сохнут все женщины в округе.
— Цыц, детка! — подмигнул «Брэд Питт», пуская вонючий пузырь. — Любой мужик теперь просто пыль под моими ногами!
Раздутый от «магического» варева до состояния переспелого дирижабля, Сенька рванул на штурм.
Магия в его черепе пела гимны, превращая облезлый линолеум в красную ковровую дорожку. На крутом вираже у лифта он едва не аннигилировал Танцовщицу, которая в этот момент репетировала фуэте.
Увидев бухгалтера, она замерла от ужаса, и её нога так и осталась в воздухе, словно парализованный шлагбаум.
Перед ней стояло нечто: лицо цвета гнилой сливы, глаза, вращающиеся в разные стороны, словно радары военной базы, и праздничный бантик на лысине, вибрирующий с частотой отбойного молотка. Но хуже всего были мыльные пузыри, которые с сухим треском вылетали из его ноздрей, распространяя запах хлорки и дохлого тюленя.
— Малышка... — пророкотал Сенька. Его голос, усиленный резонансом пустой кастрюли в желудке, напомнил звук запускаемого в ангаре трактора «Беларусь». — Не бойся своего Брэда... я пришел за королевой!
Танцовщица издала ультразвуковой крик, от которого в радиусе трех этажей лопнули плафоны.
— Монстр! Биологическая атака! — взвизгнула она, теряя равновесие.
С грацией перепуганной лани, попавшей в чан с кислотой, та рванула прочь по коридору, развивая скорость, недоступную законам физики.
— Беги, крошка, беги... — прохрипел он, уверенный, что Танцовщица просто не выдержала сияния его мужской мощи. — Питт сегодня играет только по-крупному!
Он ворвался к Певице. Та, задыхаясь от запаха, поправила парик с королевской прической на голове и посмотрела на Сеньку сквозь зеркало, словно на кусок ожившего мусора, который по ошибке занесло сквозняком в её покои.
На ее лице появился не просто гнев, а глубокая брезгливость высшего существа к биологической ошибке.
— Милейший, — процедила она, и этот голос был холоднее айсберга, потопившего «Титаник». — Ваше присутствие здесь