оскорбляет законы термодинамики и здравого смысла одновременно. От вас исходит такой густой и порочный дух тления, что я всерьез опасаюсь за сохранность антикварной мебели в этой комнате.
Сенька, пуская вонючий пузырь, попытался сделать шаг вперед, но примадонна остановила его одним лишь взглядом, в котором читалось желание вызвать дезинфекцию всего континента.
— Милейший, — её голос прозвучал как хруст дорогого фарфора под копытом. — Ваше присутствие здесь — это досадная грамматическая ошибка в книге бытия. От вас исходит дух такой запредельной скотской мерзости, что даже мой изысканный парфюм совершил акт самосожжения вместе с моей прической.
Сенька, пошатываясь и пуская мыльный пузырь, попытался сделать шаг, но примадонна замерла в позе античной статуи, выражая высшую степень брезгливости.
— Не сокращайте дистанцию. Вы — биологическое недоразумение, окутанное аммиачным шлейфом катастрофы. Знаете, в иерархии полезных предметов вы стоите ниже сломанного унитаза. Я бы постыдилась использовать вас даже в качестве вешалки для ветоши: старая половая тряпка обладает определенным шармом, которого вы лишены на молекулярном уровне. Исчезните, пока ваш смрад не аннигилировал остатки кислорода в этой комнате. Вон!
В этот момент в гримерку влетела Танцовщица с промышленным огнетушителем. Увидев Сеньку, который в угаре пытался обнять Певицу, она зацепила её парик, и с треском содрала его вместе с остатками лака. Примадонна заверещала, прикрывая плешивую голову руками, похожими на клешни краба.
От ужаса пальцы Танцовщицы свело судорогой, и та с диким криком нажала на рычаг.
Мощная струя белоснежной химии ударила Сеньке прямо в праздничный бантик, впечатав его в стену. Но Танцовщицу уже было не остановить. В панике она начала крутиться волчком, превращая комнату в бурлящий котел белого безумия.
Сенька, ослепший от пены, нащупал что-то шелковое и нырнул под широкое платье Танцовщицы, решив, что это спасательный плот.
На грохот и вонь «Лосиного Ужаса» ворвался Мегадиректор, размахивая золотым степлером, а за ним, с издевательским блокнотом — Маньяк-Сандаль.
— Что здесь за несанкционированный митинг слизи?! — взревел шеф, но тут же поскользнулся, и описав изящную дугу, впечатался физиономией в складки платья Танцовщицы, прямо в голову затаившемуся бухгалтеру.
— О, ваше превосходительство, вы решили присоединиться к групповому депонированию! — ядовито прошипел Маньяк-Сандаль, раскрывая над собой зонтик. Но тут же его зонт зацепился за люстру, Сандаля подбросило вверх, и он повис, дрыгая ногами и осыпая всех сверху ядовитыми замечаниями, как сорвавшийся с цепи горгулья.
Следом вкатился Рок-певец, размахивая гитарой.
— Хэви-метал, детка! Пенный хаос! — заорал он, но споткнулся об Актрису, которая ползала по полу в припадке истерического хохота. Гитара Рок-певца, спружинив о живот Сеньки под платьем, срикошетила и наделась на голову самому певцу, и превратила его в безмолвный музыкальный инструмент.
Наконец, сверкая очками, выплыл Мега-Эстен.
— Божественно! — прошептал он. — Трагедия плоти в объятиях хи…
В этот момент огнетушитель в руках Танцовщицы издал прощальный «ПШЫК!», и мощный сгусток пены отправился Мега-Эстену прямо в рот и тот сделал шаг назад споткнулся и вылетел из окна.
Тут из глубины коридора возникла Баба Шура со шваброй.
— Верни кастрюлю, ворюга синезадый! — заорала она, со свистом опуская швабру на то место, где под пеной угадывался высокопоставленный зад Мегадиректора.
Раздался сочный звук «ХЛЯСЬ!», и директор, получив черенком по пояснице, вылетел из-под платья. Баба Шура, потеряв равновесие, сама рухнула в эту склизкую кашу, окончательно придавив Сеньку своим необъятным телом.
Наступила зловещая тишина, прерываемая лишь лопающимися пузырями с запахом дохлого тюленя.
— Синьора... — прохрипел Сенька из-под Бабы Шуры. — Кажется... дебет не сошелся... и потерял сознание.
После завершения всего этого хауса Баба Шура, не обращая внимания на пену и стоны Мегадиректора, мертвой хваткой вцепилась в загривок Сеньки. Тот, уже вовсю пуская слюни на ржавую скрепку под ногами, безвольно обмяк в её мозолистых руках. Старуха легко приподняла того, словно мешок с просроченной крупой, и потащила к лифту, оставляя на линолеуме мокрый след от мыльной пены и «Лосиного Ужаса».
— И не надейся отмолчаться, ирод синезадый, — прохрипела она ему прямо в бантик на лысине, пока они спускались. — Думал, я спала, когда ты по моей кладовке аки тать ночной шарился? Я всё видела: и как ты кастрюлю мою приватизировал, и как растворитель «Экстремальный» из горла хлестал, аки квас монастырский. Повезло тебе, что я «святого Киприана» в тебе признала, а то бы шваброй прямо там и причастила!
Сенька лишь издал слабый звук «Хлюп-буль!», пытаясь нащупать в кармане воображаемую скобу для степлера.
— Дома мне всё отработаешь, коллекционер недоделанный, — продолжала Баба Шура. — Будешь мне все скрепки в архиве по росту расставлять и ржавчину с них языком слизывать, пока блестеть не начнут, как твоя лысина. Ишь, Брэда Питта он захотел... Иди, «Питт», щи хлебай, пока не остыли!
