Спиритический сарай

Сенька, окончательно потерявший связь с реальностью, решил, что путь к сердцу Певицы лежит через эксклюзивный уют.
Для создания интимной атмосферы он совершил очередной акт химического самопожертвования: вылил на себя три баллона освежителя «Лесная свежесть и дохлая белка».
Запах был настолько густым, что солнечные лучи застревали в нем, не долетая до пола, а воздух в сарае приобрел плотность киселя с ароматом хвойного кладбища.
Снаружи место казалось Сеньке верхом поэзии: закатное солнце золотило верхушки столетних сосен, а легкий ветерок доносил аромат хвои и смолы. Но стоило сделать шаг за угол сарая, как идиллия обрывалась об облезлую кирпичную стену уличного туалета кафе «У Олега».
Заведение работало круглосуточно, принимая бесконечные банкеты, свадьбы и поминки, из-за чего общественная уборная вплотную примыкала к «клубу» Сеньки, изрыгая в атмосферу плотные, почти осязаемые испарения хлорки и переваренного шашлыка.
— Синьора... — просипел Сенька, кокетливо поправив праздничный бантик на лысине. — Добро пожаловать в мой частный клуб... «Вальс одинокой лилии в лунном тумане». Чувствуете этот аромат? Это дыхание девственной природы, застигнутой врасплох вечностью!
Сенька замер в экстазе, приподняв палец:
— Слышите? Слышите, как поют лесные птички, эти нежные вестники заката...
В этот момент за тонкой стеной сарая, в недрах уличного туалета кафе «У Олега», раздался оглушительный, раскатистый звук «Тррр-БРЯК-ПШШ!», от которого завибрировали ржавые культиваторы.
Видимо, кто-то из гостей банкета только что закончил дегустацию острой закуски и с облегчением выдохнул всей мощью своего организма.
— О... — Сенька на секунду побледнел, но тут же нашелся. — Это... это редкий подвид горного дятла! Горловое пение в период миграции! Очень символично, правда?
Певица, чей платочек уже окончательно пропитался запахами хлорки и чужого пищеварения, посмотрела на него как на сумасшедшего.
— Послушайте, вы, орнитолог сточных канав, — прошептала она. — Ваш «дятел», судя по звуку, только что пробил дно реальности вместе с вашим туманом. Вы меня сюда пригласили сонеты слушать или вести протокол газовой атаки?
Певица, едва не задохнувшись от «Лесной свежести» Сеньки, уже собиралась величественно исчезнуть в ночи, как вдруг её взгляд упал на соседнее строение. Это был покосившийся сарай, густо заросший диким хмелем и беленой. В призрачном свете луны, пробивающемся сквозь ядовитые пары освежителя, гнилые доски казались благородным темным дубом, а дырявая крыша — изысканным мансардным окном в стиле богемного Монмартра.
— Боже мой... — выдохнула Певица, театрально прижав руки к груди. — Посмотрите! Какой аутентичный декаданс! Какая первобытная честность форм! Какой сюрреализм!
Она обвела взглядом свисающую с потолка липкую ленту для мух, облепленную трофеями прошлых лет.
— Поймите, сюрреализм — это не искусство, это состояние моей измученной души! Это когда логика пасует перед величием гниения. Я сама чувствую себя этой лентой: вишу, липну и собираю на себя всю грязь этого ничтожного мира. Вот где живет истинный дух «Одинокой лилии», в этом священном хаосе, а не в вашем вонючем хранилище культиваторов!
Сенька, чей мозг всё еще был занят пересчетом мыльных пузырей, послушно потрусил за ней. Он не знал, что этот «чердак» — личная резиденция Бабы Шуры для хранения квашеной капусты и засаленной ветоши.
Бухгалтер, пошатываясь от усилий и аммиачных паров, начал великое переселение народов. Он бережно перетащил ящик для рассады в резиденцию Бабы Шуры, стараясь не поскользнуться на залежах окаменевшей ветоши.
Главным украшением стола стало «вино». Которое тот, проявив алхимическую находчивость, создал из литра сбежавшего молока, живущего своей биологической жизнью, и щедро сдобрил его ярко-розовой гуашью, украденной из детского сада при министерстве.
Субстанция получилась густой, ядовито-малиновой и подозрительно пузырилась, напоминая радиоактивный кисель.
— О, Сенька! — выдохнула Певица, опускаясь на кучу старых фуфаек, которые в полумраке она приняла за винтажные оттоманки. — Розовое шампанское в лунном свете... Какая изысканная жестокость бытия!
— Это «Шато де Ла Квас» урожая прошлого вторника, синьора, — прохрипел он, разливая бурду в две щербатые кружки с надписью «Общепит», найденные на полу в том самом сарае. — Обратите внимание на букет. В нем слышны нотки акварели и легкий привкус потерянных надежд!
Певица, завороженная бликами луны на масляных пятнах пола, поднесла кружку к губам.
Баба Шура, закончив смену в кафе «У Олега», где она четырнадцать часов кряду оттирала следы свадебного ликования с паркета, ковыляла домой, пошатываясь от усталости и запаха хлорки. В руках она сжимала ведро с объедками банкета и грязную швабру, которая в сумерках напоминала боевое копье.
Вдруг её мутный взор упал на собственный сарай, из щелей которого валил розовый туман и доносилось утробное хлюпанье.
— Пресвятые угодники... — прохрипела старуха, крестясь половником. — Никак призраки недоеденного заливного явились? Или это те недобитки со свадьбы, что до кондиции «у Олега» не дошли и решили в моем погребе полироваться?! Ща я вам устрою аперитив, алкаши проклятые, души казенного общепита!
Охваченная праведным гневом и мистическим ужасом одновременно, Баба Шура попыталась дать деру, но её левый валенок зацепился за коварный корень столетней сосны. Издав вопль, похожий на предсмертный визг бензопилы, старуха описала в воздухе неуклюжую дугу и, совершила жесткую посадку в крапиву. Очухавшись и поправив съехавший на нос платок, она злобно сплюнула:
— Ишь, завывают, призраки, недоделанные... Ну, я вам устрою сеанс... с отягчающими!
Она тихо прокралась в полумрак сарая и затаилась за горой пустых ящиков. Схватив ржавую цепь от культиватора, старуха начала ритмично лязгать ею о железное корыто. «БРЯНГ-ХРЯСЬ-УУУ...» — завыла она утробным голосом, имитируя муки невыплаченного аванса.
Певица, только что хлебнувшая розовой гуаши, замерла в экстазе.
— Слышите?! — прошептала она, и её глаза расширились до размеров кофейных блюдец. — Это он! Великий Тенор Забытых Ведомостей! Тот самый маэстро, который скончался прямо на пороге министерства, пытаясь выбить печать на разрешение петь фальцетом! Он скован цепями бюрократии и молит о творческом спасении! Мы должны провести немедленный спиритический сеанс…
Звезда схватила грязную кружку с гуашью и начала чертить на полу ломаные круги, распевая псалмы из репертуара ВИА 70-х.
— О великий узник филармонии! — завыла Певица в пустоту сарая. — Яви нам свою волю! Что гнетет твою эфирную субстанцию в этом бетонном аду?!
Баба Шура, затаившись за бочкой и едва сдерживая смех, запустила в Певицу старым рваным тапочкам. Тот, описав дугу, мягко шлепнул примадонну по щеке.
— О! — вскрикнула Певица в экстазе, прижимая грязный тапочек к груди. — Это знак! Это метафора его земного пути — он швыряет в нас символом того, как его выставили из худсовета без сменной обуви! Сенька, быстро, ваш левый башмак! Это будет жертвенный фимиам для его измученных связок!
Она с силой коршуна вцепилась в ногу того, пытаясь содрать с него новенькую, еще пахнущую магазинным клеем туфлю.
— Синьора... — просипел Сенька, в ужасе вцепившись в шнурки. — Пощадите... этому шедевру всего три дня! Я за него полторы премии в ломбард заложил! Это же «Итальянский шик» из кожзама высшей пробы!
Но Певица, обуянная спиритическим экстазом, рванула ботинок с такой силой, что шнурки, не выдержав веса бухгалтерского отчаяния, лопнули со звуком выстрела из дробовика. Примадонна, по закону инерции и физики, описала в воздухе изящное обратное сальто, вылетела спиной в открытую дверь сарая и с гулким «ХЛОП-БУЛЬ!» приземлилась в ведро с грязной жижей, которое Баба Шура оставила у входа.
Через секунду она вернулась в круг лунного света, шатаясь и тяжело дыша. Её вид был страшен: на голове вместо начеса красовалась мокрая половая тряпка, вылетевшая из ведра, а в руках она сжимала... лишь половину Сенькиного башмака. Каблук и задняя часть «шика» остались сидеть на ноге бухгалтера, а в руках у Певицы сиротливо болтался оторванный носок с высунутым язычком.
— О! — выдохнула она, глядя на обрывок кожзама расширенными зрачками. — Вы видели?! Маэстро... он лично вырвал это из моих рук! Он принял половину жертвы! Это знак того, что его душа разорвана пополам между сценой и кассовым аппаратом!
Она торжественно водрузила обрубок туфли на ящик и подожгла его. Кожзам зашипел, изрыгая густой черный дым, напоминающий сгорание покрышек на свалке.
У Сеньки, глядя на то, как остатки его «премии» превращаются в липкую лужу, сердце не просто екнуло — оно совершило двойное сальто и затихло. Он жалобно шевелил пальцами в дырявом носке, глядя на догорающий «Итальянский шик».
Баба Шура, наблюдавшая из бочки за Певицей с тряпкой на голове и босым Сенькой, зашлась в таком припадке хохота, что из её носа вылетел лавровый лист.
— «МАААЛО...» — пробасила она, стараясь придать голосу загробную глубину. — «ТЕПЕЕЕРЬ... НУУУЖНО... ПОКРАААСИТЬ... ЛЫЫЫСИНУ... РОООЗОВЫМ... ДЛЯ СВЯЯЯЗИ...»
Певица тут же схватила кружку с гуашью:
— Слышите?! Он хочет видеть нимб! Сенька, не сопротивляйтесь, мы должны сделать вашу лысину маяком для заблудшей души тенора! Молчите, бухгалтерская душа! — отрезала Певица, упираясь коленом ему в живот. — Вы хотите сэкономить на вечности?! Маэстро задыхается в астрале без дыма вашего жертвоприношения! Это акт искусства, Сенька, а не инвентаризация основных средств!
С хрустом содрав туфлю, она торжественно водрузила её в центр ящика для рассады и поднесла зажигалку. Кожзам, пропитанный освежителем «Дохлая белка», вспыхнул мгновенно, изрыгая густой, черный дым с запахом жженой резины и химической атаки.
У Сеньки при виде плавящегося каблука сердце екнуло и ушло в пятку — как раз в ту, что теперь была босой. Он смотрел на догорающий «шик», и в его глазах стояли слезы финансового краха.
Баба Шура, наблюдая из-за бочки, как Сенька жалобно шевелит пальцами голой ноги в облаке ядовитого дыма, не выдержала. Она зашлась в беззвучном, конвульсивном хохоте, отчего бочка начала ритмично подпрыгивать.
— «РРРАААДОСТЬ... МНЕЕЕ...» — прорычала она, едва сдерживая икоту. — «ТЕПЕЕЕРЬ... ПРАААВУЮ... ТУУУФЛЮ... В ОКНООО... ДЛЯ РАВНОВЕЕЕСИЯ...»
Певица затрепетала:
— Слышите?! Баланс! Вселенная требует симметрии! Сенька, немедленно вторую туфлю в окно, иначе дух застрянет между мирами! Сенька, чей мозг под воздействием паров растворителя уже рисовал ему картины гастролей по Юпитеру, послушно потянулся к зажигалке.
— Для маэстро... — прохрипел он, пуская в темноту вонючий пузырь. — Ничего не жалко... я тоже... в душе... скрипка...
Баба Шура поняла: «клиент созрел» для настоящих каверз.
— «РРРЫЫЫЫБААА...» — прорычала она из-за пустых ящиков. — «ХОЧУУУ КИИИЛЬКИИИ... В ТОМАААТЕ... И ВЕЕРТИИИСЬ НА ОДНООЙ НОГЕЕЕ... СЛАААВЬ ХОЗЯААЙКУ САРАААЯ...»
Певица затрепетала:
— Слышите? Он требует ритуального покаяния и подношений! Сенька, немедленно крутите фуэте, пока я пытаюсь расшифровать его астральный райдер! Спасение маэстро — в нашей покорности!
Она схватила