Спиритический сарай

грязную кружку с гуашью и начала чертить на полу ломаные круги.
— О великий дух! Яви нам свою волю! Что гнетет твою эфирную субстанцию?!
Баба Шура, едва сдерживая смех, запустила в Певицу старым дырявым валенком. Тот, описав дугу, шлепнул примадонну по плечу.
— О! — вскрикнула та. — Он швыряет в нас символами своего земного пути! Это же... это же знак! Ему холодно в астрале! Сенька, быстро, сожгите свой галстук, чтобы согреть этого беднягу!
Бухгалтер, чей мозг уже окончательно превратился в розовый кисель, послушно начал развязывать праздничный бантик на лысине.
— Для духа... ничего не жалко... — прохрипел он, пытаясь поджечь шелк зажигалкой, но вместо этого случайно подпалил край чертежа 1984 года.
Баба Шура, утирая слезы подолом, поняла, что пора дожимать «элиту».
— «КЛЯЯЯНИТЕСЬ...» — проревела она из бочки, имитируя голос расстроенного контрабаса. — «ВСТАААНЬТЕ В ПОООЗУ... СЛОМАННОГО... ПЕПИПЮТРА... ОДИН... НА ДРУГОООГО... И ПОООЙТЕ... МОЛИТВУ ГОРЯЯЯЧЕГО... ЦЕЕЕХА...»
Певица, с мокрой тряпкой на лбу и впавшими от экстаза глазами, заставила Сеньку встать на четвереньки на ящик с рассадой. Сама взгромоздилась ему на спину, вывернув руки буквой «Z», и они хором завыли:
— О святой инвентарь, сохрани наш фальцет, дай нам справку на вечность и льготный буфет!
В этот момент Баба Шура не выдержала. Из бочки раздался оглушительный, захлебывающийся хохот.
Сенька, чья лысина под весом примадонны уже начала приобретать фиолетовый оттенок, замер.
— Синьора... — пропыхтел он с доски. — Вы слышите? Маэстро... он над нами издевается? Смеется, как гиена в бухгалтерии!
— Кто здесь смеется?! — взвизгнула Певица, покачиваясь на спине Сеньки. — О дух! Ты глумишься над нашей скорбью?!
Баба Шура мгновенно сменила тон на завывание раненого кита:
— «НЕЕЕЕТ... ЭТООО Я... РЫЫЫДАЮ... ОТ ГОРЯЯЯ... МНЕЕЕ ЖЕ... НУУУЖНО... ЕЩЕЕЕ... ЧЕШУЮЮЮ... С ВАС... СОДРАААТЬ... ДЛЯ ОЧИЩЕЕЕНИЯ... ГРЕХОООВ...»
— О боже, он плачет! — всхлипнула Певица. — Слышите, Сенька? Его слезы так велики, что переходят в конвульсии! Маэстро требует нашей кожи! Быстро, сдирайте свой пиджак, это будет жертвенная чешуя!
В этот критический момент дверь сарая со скрипом отворилась. На пороге возник Рок-певец с гитарой, который уже полчаса искал Актрису по окрестным свалкам. Он замер, завороженный зрелищем: в розовом дыму от горящего башмака, на перевернутом ящике стоит на четвереньках синий Сенька в одном носке, на его спине в позе кренделя сидит плешивая Певица с половой тряпкой на голове, а из бочки с капустой высовывается Баба Шура, которая бьется в истерике, зажимая рот рукой.
Рок-певец оценил масштаб инсталляции и издал короткий, сухой смешок.
— Чуваки, — протянул он, пятясь назад и аккуратно закрывая дверь. — Я, конечно, видел всякий авангард в Лондоне, но такой приход — это уже перебор. Не буду мешать вашему групповому сеансу с капустой. Рок-н-ролл жив, пока есть такие психи!
Дверь захлопнулась, оставив Сеньку в позе «пепипютра» ждать, когда Баба Шура начнет «драть чешую».
Та, поняв, что лимит человеческой глупости на сегодня исчерпан, а Рок-певец может вернуться с подкреплением, решила красиво «самоликвидироваться».
— «ПРОООЩАААЙТЕ... ЯААА... СВОБОООДЕН...» — взвыла она последний раз, мощным пинком опрокинув пустую бочку. Грохот железа о дерево прозвучал как выстрел «Авроры».
Старуха, пригнувшись, бесшумно выскользнула через дыру в задней стене.
В сарае воцарилась звенящая тишина, прерываемая лишь шипением догорающего каблука «Итальянского шика».
— Он ушел! — выдохнула Певица, сползая со спины окаменевшего Сеньки. — Вы слышали этот грохот? Это рухнули оковы Госконцерта! Сенька, мы... мы совершили акт высшего милосердия! Мы спасли Великого Тенора!
Бухгалтер, чья лысина под слоем розовой гуаши напоминала переспелый арбуз, преданно закивал. Он стоял в одном носке, без пиджака («жертвенной чешуи»), благоухая «Дохлой белкой», но чувствовал себя сопричастным к вечности.
Утром Певица, с повязанным на голове шелковым тюрбаном (скрывающим последствия вчерашней химической атаки), с придыханием вещала Актрисе и Танцовщице:
— О мои дорогие, то, что вы по недоразумению называете «свиданием», на деле оказалось сакральной метафизической транскрипцией. Сенька, пребывая в состоянии истинного экстатического катарсиса, совершил акт ритуального всесожжения собственной плоти… то есть обуви, принеся её на алтарь вечности.
Она сделала паузу, наслаждаясь тишиной.
— Эфирная субстанция Маэстро детерминировалась в пространстве в виде розового неонового марева, требуя от нас принятия сложнейших авангардных поз, символизирующих крах системы. Это была не просто встреча, это была тотальная деконструкция бюрократического ада! Мы буквально эксгумировали его талант из-под обломков министерских циркуляров.
Актриса и Танцовщица слушали, затаив дыхание, прикрывая рты ладошками от священного трепета. Сенька гордо стоял рядом.
В дверях появился Рок-певец. Он лениво прихлебывал кофе, глядя на эту сцену сквозь темные очки. Актриса обернулась к нему:
— Дорогой, ты представляешь, какой подвиг они совершили? Они спасли душу маэстро в заброшенном сарае!
Рок-певец посмотрел на синюю лысину Сеньки, вспомнил торчащию из бочки физиономию Бабы Шуры и позу «сломанного пепипютра». Его плечи начали мелко дрожать. Он молча притянулся к Актрисе, уткнулся носом в её плечо и зашелся в беззвучном, конвульсивном хохоте, от которого по его лицу потекли слезы.
— Что с ним? — шепотом спросила Танцовщица.
— Он плачет... — благоговейно прошептала Певица. — Это слезы катарсиса. Рок-н-ролл всегда тонко чувствует чужую боль.
Рок-певец так и не проронил ни слова истины, лишь сильнее вцепился в Актрису, понимая, что правда об этом «сеансе» может окончательно аннигилировать остатки разума в этом здании. Операция «Спиритический сарай» завершилась полной победой человеческого маразма.