лицо — лицо обидчика, с которым я делила дом и жизнь. Словно на автомате, схватила нож со стола и несколько раз ударила спящего. Он застонал, перевернулся на бок. Это был другой человек. Не мой обидчик. К счастью, нож был тупым, раны — неглубокими. Его подлатали, он остался жив. А я осталась с этим знанием о себе и жгучим чувством вины. Перепутала.[/b]
Через пару недель другой парень из той компании ушёл из жизни — повесился. Это была не моя вина, у него были свои счёты с жизнью. Но я помнила, как тоже пыталась ударить его, чувство ненависти, неизвестно откуда взявшееся. Если бы не тот роковой вечер, остался ли он жив? Этого мне уже никогда не узнать.
Позже третий, родственник парня с ножевыми, покончил с собой. А через несколько лет его старший брат, с которым у меня была короткая, почти случайная связь, умер после тяжёлого похмелья — просто не проснулся, сердце остановилось. Я дружила с их сестрой и хорошо знала всю семью. Казалось, будто я принесла им беду, будто от моего присутствия запустилась цепочка смертей. Умом я понимала: это не так, но странное, липкое чувство вины не отпускало. В тот вечер в меня вселилось абсолютное зло; было ощущение, что я не контролирую своё тело. Не выпей я столько, не потеряла бы контроль. Я должна помнить о них всех, до единого.
Камушек, брошенный в воду, пошёл кругами и утонул.
Не заметила, как прошёл день. Солнце перевалило через реку и ушло за спину, окрасив воду в медный цвет. Лодочник вернулся — его посудина мягко ткнулась носом в песок. На берегу уже стояло несколько человек, откуда они взялись? Я вместе с ними шагнула в лодку. Переправа прошла молча.
Очнулась уже внутри. Стою в просторном зале без окон. Помню, у входа у меня будто забрали квиток — просто вынули из рук, и всё. Осматриваюсь. Вновь прибывших встречают люди в одинаковой форме без опознавательных знаков — сразу ясно, персонал. Остальные, в своей разношерстной одежде, — гости.
Посреди зала на открытом огне варился огромный чан с супом. Пахло пресно, но сытно. Люди подходили по одному, им наливали в миски, и каждый устраивался где придётся: кто прямо на полу, скрестив ноги, кто у стены, кто в углу на корточках. Ели медленно, глядя перед собой.
Я от супа отказалась. Не было голода.
С интересом оглядела помещение. Остальные, насытившись, сразу становились вялыми, безразличными, почти сонными. Каждого провожали в комнатки для проживания. Заглянула в одну, в другую — комнатушки тесные, как пеналы, и всюду уже кто-то сидел или лежал. Народу битком.
В холле, высоко в углу, почти под потолком, висел маленький чёрно-белый телевизор. Вокруг — диваны, кресла. Там сидели люди и неотрывно вглядывались в экран. Я подошла ближе, присмотрелась. Показывали новости — то, что происходит сейчас на земле. Мелькали знакомые улицы, чьи-то лица, сводки погоды. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то рождался. Я долго стояла, не в силах оторваться.
Потом обошла весь холл и у маленькой неприметной двери увидела работника — такого же спокойного, без опознавательных знаков.
— Что там? — спросила я.
— Посмотри сама.
Выглянула. За дверью — лестница. Уходит вверх, насколько хватает глаз. Ступени теряются в серой дымке. Бесконечная.
Я сразу смекнула, куда она ведёт.
— Можно туда?
— Можете попробовать, — ровно ответил он.
Интуитивно поняла: попасть наверх не так-то просто. Иначе все бы сейчас шли по ней гуськом, не задерживаясь здесь.
Я решила: вернусь к лестнице позже. Времени у меня теперь бесконечное количество. Развернулась и пошла обратно в холл, наблюдать за людьми. Все они, такие же постояльцы, о чём-то тихо переговаривались, и в их глазах теплилась одна и та же мысль — вернуться на землю, родиться вновь, получить еще один шанс.
Я снова отыскала того работника.
— Можно ли отсюда вернуться? — спросила прямо.
— У каждого есть шанс раз в семь лет, — ответил он вежливым, спокойным, как у всех здесь, голосом. — Но решение принимает комиссия.
Что ж. Даже в аду есть надежда.
Я нашла свободное кресло и села смотреть телевизор.
