рыси шкуру я снял, не успеешь встать на ноги – будет у тебя обнова.
– Да я тридцатый на очереди, – улыбнулся Остин.
– На меня не будут в обиде, я всем сделаю вовремя.
Мальчик уже протягивал игрушку, чтобы юноши могли её рассмотреть. Все улыбались, даже Дэвид, отвыкший от личного обращения, был рад этой ручонке с игрушкой.
– Это дерево знатное, такое в наших лесах почти не встречается, а кора бывает только на очень старых деревьях. Эта кукла сделана именно из коры, я тебе рассказывал, – он напомнил Остину о той игрушке от Лесового, – я сам не верю в такое, но ведь больше некому?
Мальчик продолжал показывать куклу всем, но из рук не выпускал, видно, что игрушка пришлась ему по душе.
– Что-то вроде зверочеловека, но с огоньком, – поделился своим мнением Дэвид.
– А мне кажется, что это сам Лесовик.
– Немножко другой: Лесовика я видел, – с некоторой неуверенностью сказал охотник, надо ли говорить, если всё равно не поверят, – может его брат?
Тут он рассмеялся, и всем сразу стало смешно. Мальчик тоже смеялся, не оттого, что понял отцовские слова, а оттого, что всем было весело от его игрушки. Теперь он уже сам рассматривал во всех деталях отцовский подарок, и он всё больше приводил мальчика в восторг. Никто из юношей не верил в лесовиков, но уважение к охотнику было так велико, что они охотно приняли версию Седа. Ему это нравилось, и все были довольны, особенно мальчик. Он с обожанием смотрел на отца: такого уважения, с которым к нему относились окружающие, не имел никто, даже доктор, ценимый за его знания и доброту, не имел такого безграничного доверия, как его отец. О старейшинах мальчик пока не знал, планка его отца доходила до уровня уважения к ним. Сед не был главным, но его любили, и завистников у него не было: то, что он делал, не смог бы сделать другой, даже самый ловкий, проворный и меткий стрелок, а завоевать сердца соплеменников сумел только он.
– Я хотел у тебя спросить, – начал было Остин.
Сед нахмурился, это означало трудный для него разговор.
– Для чего тебе это знать, – предвосхищая вопрос, спросил охотник, – ты его знал раньше?
– Мы его видели во дворе дома, где произошло сражение, никто не остался в живых за исключением нас троих. Он был назван перебежчиком, и ему грозили смертью, но убивать пока не стали. Потом вошли вражеские солдаты, и он спасся, как – мы не знаем: меня уже не было, а Дэвид видел его, спрятавшегося за трупы, но затем потерял из виду. Я видел его вчера с тобой, он запомнил меня, я это сразу почувствовал. Дэвид не виноват, ему не дали ружьё, он только смотрел и спасся бегством безоружным, а тот держал в руках ружьё.
Он вопросительно посмотрел на Дэвида, который мог подтвердить его догадку. Но Дэвид смолчал, он запутался в разговоре и не знал, о чём сейчас думал Остин, куда он клонил? Причём здесь ружьё? Тот тоже был безоружен, как и Дэвид, но ему не хватило ружья, а перебежчику всё равно бы не дали: он чужой, и ему никто не верил. Но было ли ружьё потом, этого Дэвид вспомнить не мог, как ни старался. Девочку убил кто-то из своих, решил он тогда: она стояла спиной к ещё отбивавшимся от солдат подросткам, юношам, и им было не до неё. Солдаты по ту сторону двора ещё не прорвались, а здесь уже добивали раненых. Да, это могло быть, но Дэвид не мог назвать себя свидетелем. До сих пор он и не пытался вспоминать детали, наоборот, он хотел поскорей забыть всё увиденное тогда. Видя растерянный взгляд своего друга, Остин понял, что не найдет поддержки своей догадке. Дэвид не смог бы соврать, но сейчас Остин, во что бы то ни стало хотел установить истину: кто в этой резне или бойне принял участие на стороне врага? Все были убиты: Остин лежал мёртвый – раненого бы добили: у солдат глаз намётанный, вмиг заметили бы движение. Но как удалось спастись перебежчику? Это следовало выяснить и Дэвид, единственный свидетель, не был готов.
– Я приду к тебе позже, поговорим, – это было сказано сухо, без притворства.
Седу не нравился разговор, и недомолвка была сразу замечена. Он не замедлил появиться сразу, как только отвёл сына к сестре, но вряд ли это была родня: он называл сестрой женщину, которая ухаживала за его сыном, сам же охотник уходил надолго и жил отдельно. Сейчас требовалось продолжить прерванный разговор, и он уже готовился начать, как Остин заговорил первым:
– Я не прав, сказав, что у него было ружьё, это неправда: Дэвид это не подтвердил, он не вспомнил о ружье. Ничего, это сейчас, потом вспомнит. Я много об этом думал. Кто знал об этом перебежчике? Из них кто-нибудь остался в живых? Нет? Были мужчины во дворе, приходило много ополченцев – мы всех видели, они не могли его не заметить. Почему он перешёл к врагам, если его соплеменники шли в наступление, и перевес был на их стороне? Кто знает ещё об этом?
Вопрос звучал настойчиво, возмущение Остина росло, но он не мог доказать правдивость своих обвинений. Теперь он вспомнил усмешку на губах чужака, когда тот увидел Остина в доме Юмы, но усмехаться можно своим мыслям, и это ещё не признак враждебности.
– Нет, ты не прав, – уже не так уверенно сказал охотник, – я его знаю давно, мы с ним, если не дружны, то помогаем кто чем.
– Он охотник?
– Был, потом его призвали в солдаты, но он не захотел служить и ушёл к нашим. Я ему верю. Хотя порой мне кажется – он от меня что-то скрывает, да это не может стать причиной раздора между нами. У них не принято лезть в мысли чужих, хотя они так же хорошо, как и мы, их понимают. У нас разные языки, и мы умеем распознавать сказанное, не зная их наречия, как и они наше. О том, что ты сейчас сказал, я подумал заранее: есть один, оставшийся в живых – тот, кто допрашивал перебежчика. Но его здесь нет, он живет в соседней деревне – в той, где ты находился на излечении. Я его увижу нескоро, но весть передам. Я не могу отказать тебе, хотя знаю другое – тебе и нам он не враг.
– Как он выжил?
– Об этом спроси его, он скоро будет здесь. Я уговорил – он согласился встретиться ещё раз.
– Когда успел? – мелькнуло в мыслях у Остина. – Он остался там, обогнать нас не мог.
– Тропинок много, – пробормотал себе под нос Сед и вышел.
Сейчас Остин был один: Дэвиду не разрешили долго находиться у друга по причине его болезненного состояния. Остину это было на руку: он спал и думал, просыпался и снова думал. «Какой смысл в предательстве сейчас, в мирное время? Вопрос оставался открытым. Два года – срок небольшой, и время проходит быстро. Заручившись поддержкой и доверием новых друзей, таких как Сед, можно узнать много информации для своих». Сейчас Остин уже стал себя останавливать, но мысль работала четко: «Если бы я посылал лазутчика, как бы я сделал? Так же», – всё более уверенно говорил себе юноша. Оставалось ждать.
Наутро друзья снова встретились, каждый был рад по-своему: Остину не хватало друга, чтобы поделиться своими опасениями, а Дэвид нуждался в поддержке. Теперь его положение менялось к лучшему, ему стали кивать в ответ на его приветствие, а это значило, что он принят в большую семью, где каждого знали в лицо, и каждому отводилась своя незаменимая роль в общине. Теперь Дэвиду завидовали, глядя, как он ловко справляется с возложенными на него обязанностями: он мог ловко ловить рыбу в реке, разделывать и ставить на сушку. Рыбаки не были в таком почёте как охотники, но за ними признавалось превосходство перед остальными профессиями, а значит – доверие он заслужит. Всему этому юноша был обязан своему другу, вся жизнь которого теперь проходила в постели, и все благоговели перед его выздоровлением.
Остину отводилась роль будущего преемника старейшины племени, а значит – со смертью одного из них, он мог занять почётное место, став сначала советником, а по достижении сорока восьми лет – называться старейшиной. В племени подолгу не жили, и было понятно почему: условия жизни были суровые – дети умирали от войны и недостатка еды.
Зимой мёрзли и голодали все, а некоторые дети попросту умирали в чреве матери, так и не родившись. Косили и близкородственные браки. Здесь это приветствовали: двоюродные братья и сёстры были сосватаны ещё во младенчестве. Частной собственности не имели: всё принадлежало общине, поэтому смысл такого брака не имел бы значения у Остина и Дэвида в прежней жизни, но здесь скреплял узы племени ещё крепче – кто выживал, тот становился сильным.
Уродливых людей Дэвид не встречал, хотя они были, не показываясь на глаза, вели скрытый от глаз сельчан образ жизни. Им давали еду, разрешали пасти скот, выполняли нудную работу, шили одежду для маленьких детей, которых, к удивлению Дэвида, было много.
Семьи были большие, детей любили и оберегали до последнего самого больного и истощённого ребенка. Жизнь проходила тихо и размеренно, но при этом имела смысл, и Дэвиду здесь нравилось. Прежняя жизнь тоже казалась сейчас осмысленной: он был студент, будущий географ, но здесь эта профессия вряд ли могла пригодиться. Школу он не видел: дети не учились или их учили дома родители. Профессию осваивали быстро, помогая отцам и матерям, ловко штопали и шили. Иглы были похожи на музейные, но с особенной заточкой: входили в ткани или шкуры легко, как смазанные маслом. Дэвид часто наблюдал за хозяйскими детьми и видел всю работу. Он жил теперь не один, а учился ремеслу у старого, по местным меркам, рыбака, у того голод и война отняли детей, но внуки бегали и ещё требовали заботы. Так вышло, что Дэвид, долгое время ничему не учившийся из полезных занятий, сразу освоил хорошо две специальности – рубку дров, ловлю и обработку рыбы. Он так же заготавливал в лесу дрова и относил в деревню, а шить научился сам, наблюдая, как это делали мальчик и девочка почти одного возраста с Дэвидом, но на голову его ниже. Она считалась невестой, и к ней захаживал жених. Свадеб здесь не играли, просто в один день, назначенный старейшинами, уходили жить в семью мужа. Там давали жить отдельно, так что ссор не было никогда, даже громких окриков Дэвид не слышал: делалось молча почти всё, и лишь «поправляли» свои мысли вслух, объясняясь на своем картавом наречии.
Дни шли за днями, Дэвид навещал друга и видел, как тот шёл на поправку. Боли становилось меньше, на лице появился румянец, но рана с трудом заживала, будто смерть всё ещё хотела завладеть своим сокровищем. Доктор заходил каждый день и покачивал головой, что значило «так я и думал». А думал он о том, что ещё немного, и этот парень умер бы у него на руках, рана явно не поддавалась его лечению, но была в «смирном» состоянии, будто ещё ждала своего времени, чтобы раскрыться и убить мальчика, но тот вопреки этому жил и выздоравливал. На лице появлялась улыбка при виде доктора, и его опасений больной не разделял. Юноше хотелось встать с постели, но доктор прописал строгий режим и вставать не разрешал, лишь изредка приподнимал ему голову, показывая все дозволенные движения: верчение головой в разные стороны. Это смешило и огорчало Остина, но он не осмеливался спорить со своим
