| «Изображение ИИ. Сопредельное (Глава 9)» |  |
Предисловие: Мистический роман.
Летние хлопоты
Друзья не ссорились, тем более Остин носил душегрейку из рысьего меха, которую преподнёс Сед через друзей. Остину не довелось отблагодарить друга, и он хотел встречи. Эол стал бывать чаще, и Остин привык к нему быстро. Увидев его из-за спины гостя, юноша успокоился и жестом пригласил всех войти. Встреча состоялась краткая: гость поведал Остину те обстоятельства, при которых перебежчик появился у них, они показались юноше странными и ничего не разъясняли. По словам этого человека выходило, что перебежчика ожидала участь врага, если бы все не были убиты. Он не сообщил ничего из того, что знали и без него. Убегать тому вообще не следовало бы, поскольку они не проигрывали, а при захвате убили бы своего как предателя – это закон. Но перебежчик жив и дружит с Седом, охотник ему покровительствует и не хочет верить в предательство. Догадок не высказывалось никаких.
Остин поблагодарил друзей и вышел вместе с ними на улицу, где разразилась настоящая свалка: это друг Остина учил ребятишек борьбе. Они катались по траве, подминая друг друга, но всем было весело. Дэвид следил за соблюдением правил, это нравилось родителям. Вскоре все стали принимать участие в состязании, даже взрослые. Веселье дошло до предела. Остин весело смеялся, подзадоривая борцов, и он уже не замечал, как картавил на их языке; казалось, и другие это не воспринимали, только Дэвид ошеломленно посмотрел на друга. Он слышал иноземную речь впервые из уст Остина, и это придало ему больше сил; он тоже стал выкрикивать отдельные слова, что могли значить: «не дави», «это правило», и сопровождал свои выкрики жестами. Он неплохо справлялся и всюду успевал, где боролись. Даже старики схватились, но их растащили, чтобы не поубивали друг друга, так как оба были инвалидами: один был почти слеп, а другой хромал, сильно припадая на здоровую ногу. Веселье продолжалось, пока старейшина не прикрикнул на всех. Вмиг воцарилась тишина, все уважительно расступились перед ним и мальчиком с соколом. Мальчик шёл рядом, подставляя своё плечо под ладонь старейшины.
Старейшину Остин знал, тот вёл расспрос, но сейчас был строг: ему не понравилось громкое веселье, и он продолжил свой путь мимо толпы. Мальчика старец отпустил, и тот пошёл в дом; это был сын Дарии. Люди расходились, тихо переговариваясь между собой, видно, делясь впечатлениями. В стороне остались стоять только Дэвид и Остин. Кнед расположился невдалеке от крыльца, продолжая гладить сокола и наблюдать за юношами. Он с ними не говорил, ожидая приглашения. Дэвид позвал мальчика жестом, и тот подошёл.
– Старейшина?
– Он мимо идёт. Зайдёт только к одному в дом. Его нельзя останавливать и говорить с ним.
– Будто кто-то хотел попытаться это сделать.
– Нет, он тотчас уйдёт, никто не знает, о чём думает старейшина, ему не помогают, если он не попросит. Меня он попросил молча, – добавил мальчик, – я был на краю села, тренировал на тетерок этого молодца, и он меня подозвал, взял за плечо, и мы пришли к вам. Ему не понравился шум, или я не знаю, почему он остановил игру, – уже, как будто извиняясь, закончил мальчик.
– Да, мы пошумели, – признался Остин, – но не хотели нарушить закон.
– Не закон, – поправил Кнед, – правило: идет старейшина – все молча отходят, а здесь шум, никто не смотрит на идущего. Он остановил игру и напомнил правило.
Всё стало ясно, и укора никакого быть не должно. Всегда нужно смотреть по сторонам и замечать любое движение – враг или друг. Здесь было о чём поразмыслить. Мальчики ещё стояли и разговаривали, как неожиданно показался Сед. Кнед поклонился охотнику и ушёл устраивать сокола на место. Сед остановился возле юношей и приветливо оглядел обоих:
– Выглядите хорошо.
Он не стал выделять Остина, это понравилось Дэвиду, он бы пожал руку этому уважаемому человеку, но сдержался, это всё ещё не принималось как знак приветствия.
– Шкура рыси тебе к лицу.
Остин просиял.
– Не знаю, как благодарить тебя, Сед.
Тот махнул рукой, мол, не нужно благодарить.
– Зима была тяжёлой.
– На этот раз не у нас, – Остин кивнул в сторону Дэвида.
– Наслышан. И моему сынишке досталась рыба, сейчас весел и пытлив, но мне нет времени им заниматься, возьми его, пусть будет поблизости с ребятами.
Эта просьба адресовалась не Остину, который был слаб, а Дэвиду – тот с явным удовольствием кивнул. Тем более он придумывал новые игры для мальчиков, и всем находилось занятие, даже таким малышам, как сынишка Седа.
– Я придумал ему игру, но если ты не разрешишь, не буду учить.
И Дэвид начертил на песке что-то вроде лука.
– Нет, он ещё мал, может пораниться.
О луке здесь знали и не использовали, но арбалет был в диковинку, чертёж был Седу непонятен, значит, Дэвиду можно попробовать для более старших ребят забаву получше метания камней. Охотник уважительно окинул взглядом друга Остина, сейчас он по-новому взглянул на юношу: всё ранее, считая даже подлёдный лов, он относил за счёт Остина, сейчас это был только Дэвид. Сед довольный ушёл, и когда он скрылся из вида, Остин похлопал по плечу друга:
– Вот ещё одно сердце растаяло для тебя.
Дэвид улыбнулся и пожал руку друга. Теперь они стали на равных в глазах соплеменников. На крыльце показалась Дария, в руках она несла коробку.
– Что ещё? – вдруг почувствовав тревогу, сказал Остин и пошёл навстречу. Дария махала рукой, зовя подойти всем. Первым подбежал её сын и заглянул в коробку:
– Птенцы!
Это были птенцы. Юноши брали их в руки и прижимали к губам. Это были серые с полоску, мягкие пищащие комочки.
– Всё! А то замерзнут.
И Дария унесла их в дом.
– Вот и яичница! – воскликнул Остин, смеясь.
– Нет, мы птенцов не едим, – хмуро ответил Кнед.
– Ты не сердись, мы их есть не будем, а вот когда вырастут, пусть несут яйца, их и будем есть, как яичницу.
Мальчик словно поглупел от радости, стал обнимать друзей. Именно так он и относился к живому: дети, хоть и птицы, должны вырасти, а потом люди решат, что делать с ними. Мальчик был добр и ласков со всеми, и это юношам в нём нравилось, они приняли его в свою компанию, чем вызвали прилив нежной благодарности Дарии. Теперь Кнед не жил особняком, прижимаясь к матери, а ходил со всеми ребятами и быстро сдружился со многими. Остин и Дэвид были для него как старшие братья, он старался не отставать от них: помогал Дэвиду делать чертёж, у него хорошо получалось. Была доска для рисования и, похожий на мел, кусок, который неплохо чертил по доске, оставляя ясный след.
– Ну, теперь дело пойдет! – и Остин стал давать мальчику первые в его жизни уроки рисования.
Мать заметила, не одобрила, но мешать не стала. Этому не учили, считая бесполезным занятием, но увлеклась сама, видя, как ловко получается у сына срисовывать птиц и зверей, которых Кнед мог рисовать по памяти так же хорошо, как и с натуры. Остин удивился такой природе: мальчик был очень талантлив.
– У нас все дети хорошо рисуют, и сами делают для себя игрушки, – заверила Дария, но Остин по опыту знал, такое дарование идёт от природы.
Это не просто – хорошо нарисовать, мальчик упивался зигзагами, которые делала его рука по образу, который был у него в голове. Он не старался и ничего не исправлял – всё было безошибочно верно. Остина учили тому, что мальчик выполнял без ученья, находясь на грани блаженства. Эту природу полюбил в мальчике Остин, все уверения во всеобщей талантливости не имели для юноши никакого смысла, этот талант Кнед не передаст по наследству, это его личный сокровенный дар. Если Остин был обучен и смог бы обучать сам, то этот, ещё почти ребёнок, владея искусством на грани совершенства, не сумел бы объяснить, если бы даже спросили, как у него это получается.
– Ему надо дать возможность рисовать, – пытался уговорить бедную женщину Остин.
Но мать мальчика только качала головой: её ребёнок нужен обществу, в котором они жили, в качестве переводчика, а это намного важнее баловства, не сулящего ничего хорошего её ребёнку. Остин был тоже упрям: он раздобыл глину и стал перетирать, добавляя всё, что считал необходимым. Он умел делать краски, его этому тоже учили, но масло Дария давать не хотела: оно было слишком дорого и было обычно припрятано далеко. Остин раздобыл и это: притворившись больным, он попросил смазать губы, которые вдруг «закровоточили». Юма быстро бы разобралась, в чём тут дело, но Дария была добрая до глупости и не пыталась понять хитрости Остина. Доктор, которого пригласили, долго щупал и осматривал больного, но, сообразив, что дело не в болезни, приказал продолжать начатое лечение маслом и ушёл. Остин потом умолял доктора простить его за глупую хитрость, но доктор и не сердился, его развеселила выходка Остина. А когда он узнал, для чего тому понадобились капли масла, помог ему своими средствами: лекарства, которые являлись натуральными красителями, тоже были в аптечке доктора, так что необходимая палитра красок набиралась недолго.
Краски были готовы, и Кнед начал рисовать. Подсказывать Остину всё же приходилось: мальчик ещё не умел обращаться с красками как с мелком, да и техника другая. Пара дней мучений для мальчика закончилась триумфом: теперь он видел свой рисунок в цвете и ловко разбавлял краски, смешивая их, как делают настоящие художники.
Мать больше не приглашали, чтобы не расстраивать бедную женщину, но она как будто догадывалась и делала вид, что уже не интересуется, чем занимаются мальчики в свободное время. А времени не было ни у Остина, ни у Кнеда: лето – это время труда, и нужно заготовить припасы впрок. Всем руководили старейшины, и от этого порядка было больше: никто не отлынивал от работы, каждый знал своё место, и всё положенное выполнял добросовестно. Птенцы Дарии подросли и кудахтали, скорее, квохтали возле дома, но яйца ещё не несли. А Остин хотел добиться, чтобы птицу выращивали именно для этого, но нужно время, а Дария всё порывалась схватить цыплёнка и запечь. Остин разрешал брать только петухов, но они, к несчастью женщины, скоро закончились, а курочки разгуливали по двору под охраной зоркого Остина. Рана его то и дело давала о себе знать, то воспаляясь, то затягиваясь на время. Доктор хотел сделать операцию по иссечению гнойного мешка, но больной был слаб, а место ранения было опасным – доктор колебался. Остин считал себя здоровым, он забыл, как чувствует себя здоровый человек, и, ложась обессилено на топчан, когда все ещё трудятся, стал считать это обычным своим нормальным состоянием. Только бледность мешала убедить окружающих в своём выздоровлении, но слушали не его, а доктора, который был неумолим с прогнозом, его улыбкой обмануть было невозможно.
Остин принимался за дело рано, когда ещё все спали, потом, устав, ложился и час спал, потом вставал вместе со всеми, и всё продолжалось в том же порядке в течение всего дня. Кто не знал его распорядка,
|
