мог видеть Остина только бодрствующим или постоянно спящим, не видя его в другое время. Так проходили дни. Остин наловчился стричь ветки растения, которое напоминало иву, и плести коробы; это умели делать многие сельчане, но делали неохотно, считая это забавой, достойной стариков. Остин, хоть и не был стариком, но забавой это занятие не считал и стал плести игрушки, даже скамейки, стали у него получаться и разные красивые вещицы, которые украшали теперь прихожую.
– Скоро стволы станут твердыми, – говорила Дария, – тебе придётся поискать себе другую работу.
– Я умею и другую, – весело отвечал Остин, чем радовал Дарию, любившую его за добрый нрав.
Кнед продолжал рисовать, но от матери больше не скрывал свои картины. Теперь их можно было так называть: на них сияло солнце, и веселились звери. Без улыбки невозможно было рассматривать эти сюжеты: всё было продумано, и каждый мазок был на своём месте. До времени скрывали от деревни дар мальчика, и мать тоже не хотела, чтобы узнали об этом люди. Но это невозможно: мысли читались и у мальчика тоже, когда его учитель, местный кузнец, знавший неплохо чужой язык и обучавший этому двух приставленных к нему детей, заметил рассеянную задумчивость одного из них, спросил строго:
– О чём ты думаешь? Какие картинки у тебя в голове?
Мальчик опустил голову и заплакал. Мать на него не прикрикивала, и замечание сильно задело мальчика. Но кузнец, строго посмотрев, успокоил его:
– Не плачь, я никому не скажу, но учись хорошо, больше не буду на тебя прикрикивать.
Мальчик старался изо всех сил, но переводчик из него получался плохой: в таком деле тоже нужен талант. Другой ребёнок быстро освоил науку и хорошо читал, что помогло ему быстро стать помощником переводчика. Кнед пытался освоить другое ремесло, но и там была неудача: он не умел быстро собирать охотничьи снасти. Это была несложная работа для мальчиков его возраста, но он всюду отставал, и чтобы не угодить в разряд лентяев, ему дали место в разделочном цехе, где работали со шкурами животных, но и там он порезал палец и надолго был отстранён от работы. Дария была в отчаянии, Остин чувствовал себя виноватым. Был бы мальчик более проворным, если бы не картины, Остин не знал, и пытался придумать для него новое занятие, но пока ничего не получалось. Дни шли, мальчик перестал рисовать и сидел на крыльце, поглаживая сокола, он был ручной и переживал вместе с другом его неудачу. «Так нельзя, – сказал себе Остин, – завтра же покажу его рисунки, пусть увидят, не побьют же».
– Бить не будут, – тихо подошла Дария, – у нас за это не накажут, но вместо дела, скажут, негоже.
Остин и сам понимал, что рисование – это вместо дела, но сейчас нужно вернуть мальчику веру в себя, а это важнее всеобщего одобрения. Остин решил сначала посетить кузню: кузнец считался знатоком в деле рисования и делал красивые вещи на заказ. Как правило, их увозили на обмен: за них хоть много не давали, зато раскупали быстро, взамен отдавая нужное для сельчан тканое полотно и одежду. Кузнец был один на всё селение и делал всю работу по заточке ножей, пил и разных инструментов. Остин в этом ничего не понимал, но считал эту работу хоть и нужной, но не интересной. Обучение будущих переводчиков тоже полезное занятие, но это была общественная нагрузка для кузнеца, и прямого дохода от него деревня не получала. Обученные дети уходили из деревни навсегда и редко наведывались к родителям, работа требовала дополнительного образования, а здесь этому не могли обучить.
Кнед остался в деревне, и вместе с грустью Дария испытала тайную радость, что её сын не покинет мать, а дело найдет и здесь, ещё мал пока, до времени беспокоить не будут – убеждала себя мать мальчика. Остин не был так радушен, он считал себя ответственным за судьбу подростка, и когда обратился к кузнецу, был рад узнать, что мальчика тот считает способным, но переводчик всё равно из него не получился бы, не такой он должен быть. Кузнец долго думал, как объяснить Остину, почему он считает Кнеда способным:
– Из него может получиться неплохой кузнец. Он чувствует мою руку, и инструмент держит правильно. Так работают кузнецы, но кость тонкая, а это значит для кузнеца болезнь, плохо будет, болеть начнет, – он вздохнул и добавил, – ты не шути с ним, ему скоро в учебу нужно идти, а у тебя картинки в голове, как и у него. Ты его, что ли, научаешь?
– Не я, он способный лучше, чем я, вот смотри.
И Остин достал из сумки картину: маленькая, с первого взгляда разукрашенная, присмотревшись, можно было разглядеть всё в деталях. Миниатюра с животными и цветами, всё поле полыхало разнообразием цветов и оттенков. Кузнец задумался: картин он не рисовал, красками не рисовал никто в деревне, да и в других селеньях его племени такого мастерства не водилось. Кузнец засмотрелся.
– Позволят ли ему? – проговорил он в задумчивости.
– Может, и нет, – голос Остина звучал твердо, – у мальчика талант, ты понимаешь? – голос вдруг осёкся, и юноша побледнел ещё больше, боль сковала его на мгновенье. Волнение вредило юноше даже больше физического напряжения. Кузнец, видя состояние Остина, подал ему стул, который стоял рядом, но юноша лишь махнул рукой, мол, не нужно, всё уже проходит, забрал картину и ушёл.
Движение доставляло боль, но теперь он шёл, твёрдо зная, чего должен добиваться для мальчика, и ноги несли, не чувствуя тяжести. Обратиться к вождю не дадут, к нему не ходят, он сам идёт, если это нужно – старейшины не простят фамильярности. Советник был знаком Остину, но ему нужно было подать весть. Кого просить? Как назло все, кто имел доступ к советнику: Эол, Сед, деревенские старики, не приходили к Остину в последнее время – все были заняты подготовкой к зиме. Один он ходил с картиной мальчика, отвлекая людей от насущной заботы. Но сейчас судьба сына Дарии была в его руках. Никто его об этом не просил, но Остин твёрдо решил сделать всё, что только могло от него зависеть, юноши из другого мира, где такой вопрос решался бы проще и быстрее, как думал Остин.
Помощь пришла быстро и не с той стороны, где ожидалось. Доктор увидел картину мальчика: теперь все работы лежали открыто в доме на столе для общего обозрения.
– Неплохая работа, могу показать своему другу, он разбирается в живописи. Не против?
– Спрошу у Кнеда.
Остин позвал молодого художника, тот, не входя в комнату, кивнул в знак согласия.
– Да, пожалуйста, возьмите, – и Остин передал картину в руки доктора.
Теперь здоровье юноши было не так плохо, и доктор ушёл к своим соплеменникам, закончив тем самым многолетнее отчуждение. Что случилось с ним? Почему вдруг лицо его ожило, и он с видимой охотой вызвался помочь? Остин не догадывался, он не знал историю доктора, причину, по которой тот очутился здесь, высоко в горах, далеко от своей родины. Доктор потом сам расскажет, если захочет, выспрашивать юноша не решался, у каждого может оставаться своя тайна. У Остина – его набожность, которая бы здесь вызвала недоумение и непонимание. У Дэвида – привязанность к прежней жизни, которую он хотел скрыть. А доктор уносил свою тайну с собой. Может, эта тайна не существовала? Захотелось уйти и всё?
Доктора не было несколько дней, он вернулся усталый, осунувшийся, но довольный, всем своим видом показывая удачную сделку. Он продал картину в чужом городе, взамен нёс платки и сережки. Здесь женщины не носили украшения, они считались баловством, но продать или выменять их можно всегда, так решил совет. Весть разнеслась повсюду, на Кнеда стали возлагать надежды, он стал добытчиком, а это значило уважение общины. Дария была счастлива и то и дело ласкала сына, приговаривая: «Хороший мой!» Кнед тоже был счастлив и плакал у матери на коленях. Привычку свою он не оставлял, а мать не спешила напомнить сыну о его взрослении. Так сидели в обнимку и плакали. Остин привыкал находиться среди материнско-сыновней любви, они не стеснялись своих чувств, а юноша делал вид, что это явление для него заурядное и не мешал, принимаясь за свои занятия.
Лоза затвердела, и прутья больше не годились для плетения. Остин стал заниматься выделкой шкур, его обучили, и он ловко, не хуже мастеров, делал эту работу. От него не требовали выполнять тяжелую работу, и скоро пришло приглашение посетить собрание ремесленников, которое проходило раз в год, а также по просьбе мастера. На этот раз разговор шёл о детях: кого посылать на ученье в дальние деревни. Остин пришел с Дэвидом, которому были известны все склонности мальчиков; он много с ними занимался и кое-чему учил. Так, теперь многие могли находить съедобные коренья; в этом юноша разбирался хорошо: растительность хоть и отличалась по виду от хорошо изученной в классах и на природе в той жизни, но были и сходные виды растений, которые имели, по всей видимости, и общие свойства. Наряду со знакомыми сельчанам съедобными растениями, Дэвид насчитал с десяток новых, которые местные жители обходили стороной. Прежде он срывал это растение сам и пробовал, возможность изменения свойств, обретение новых, юноша не исключал. Все они годились в пищу, были и целебные травы, но он предпочитал оставить это занятие доктору, но тому или не хотелось, или решал отложить на потом.
Взрослые не противились этим занятиям, хотя проку в этом не видели никакого, изменять своим привычкам даже в лучшую сторону они не собирались, но приняли один корешок в свой рацион из-за приятного аромата, каким тот обладал. Больше, как ни бился Дэвид, новых вкусов принимать не стали. Тогда Дэвид уговорил Остина завтракать с ним, им приготовленным составом: там были грибы, корешки и что-то вроде дикого лука. С куском лепешки это всё съедалось друзьями, и потом долго были сыты. Сейчас юноши не знали о всей пользе этих завтраков, но позже, когда стал виден результат, мнения переменились у сельчан, и травы, которые предлагал им Дэвид, стали использовать для добавления в пищу.
Дэвид играл с маленькими детьми, как будто сам был им сверстником, за это его любили дети и взрослые. В игре юноше удавалось показать что-то совсем новое детям: учил игре в мяч, это стало особенно любимым занятием малышей, но и взрослые заглядывались на увлекательное состязание. Дэвид запланировал такие игры и для взрослых, но пока это считалось детской забавой. Юноша был уверен: пройдет немного времени, и эти суровые, серьёзные люди начнут видеть мир в лучших красках, они сумеют принять новый мир, который Дэвид и Остин принесли с собой, в своих знаниях, в них они ещё сами не утвердились, но здесь начинали действовать решительно, и вдруг стало получаться.
Остина побранили за игру с камнями, которые выстреливались в цель при помощи рогатки, её удалось смастерить вместе с Дэвидом. Родители боялись за детей, но правила состязания, установленные для детей их учителями, не давали никаких уловок для получения травм.
Резина, которую изобрели юноши, стала пригождаться взрослым, на это Дэвид тоже рассчитывал. Каучуковое дерево, конечно, здесь не росло, но
