Было смутное предчувствие, что «очепятки» надо оставить в покое для корректора. В конце концов, это же его «хлеб». Где-то после десятой страницы вчитался в свою очередную «нетленку» и пошел все переделывать да перекраивать. Птичка вдохновения клюнула в темечко, как это обычно со мной бывает после десяти вечера, и «пошла писать губерния». Запорхали белы рученьки по клавиатуре, едва успевая за новыми поворотами в мыслях, заскользили по монитору обновленной житухой своей герои…
Оторвался от компьютера только, когда спина совсем онемела от длительного сидения где-то на странице пятидесятой. В углу монитора очередная цифирка выскочила – 3:46. Все, на сегодня хватит. Лег на кровать, вытянулся с хрустом костей. Руки заложил за голову и попытался подвести итог своим сегодняшним деяниям, глядя в темный потолок уставшими от монитора глазами. А итог таков, что придется, кажется, еще застрять в этой дыре, да не на один день, пока не удастся привести все к общему, так сказать знаменателю, в связи с новой концептуальной тенденцией развития произведения. Черт, времени осталось совсем мало, а то бы, кажется, взял и все начисто переделал. Но Архаров ждать не будет, определил срок до мая, а уже двадцать шестое апреля. Четыре дня осталось. Хотя если еще прихватить праздники, то неделя целая. Можно успеть. Все, хватит вилять хвостом, спи. Завтра, с утра пораньше еще раз перечитаю и вполне очень даже может быть и… хм-м, хорошо, что неправленый вариант догадался на дискетку скинуть. К такой-то прабабушке, которая, как говорят семейные хроники, развлекалась стихами, можно будет послать всю эту сегодняшнюю галиматью. И в Москву, в Москву… вместе с тремя сестрами и дядей Ваней в придачу. В понедельник скинуть в редакцию…
Черт, этот гад, не будет читать с монитора. Придется заначку всю потратить на распечатку. Так – четыре рубля лист, умножаем на триста двадцать, получаем тысяча двести восемьдесят. Двести с хвостиком еще останется, это хорошо. А может, еще сразу удастся у Архара перехватить – рукопись-то вот она… тепленькая. Или, все-таки переделать? Этот сакраментальный вопрос оставим до утра… не забыть выключить компьютер. Господи, как не хочется подниматься… ну его к чертям собачим, надоел. Как каторжник к нему цепью прикованный. Эх, блин горелый, деньжат бы небольшую кучку, так, сантиметра три зелени, да купить ноутбук и вперед по родной стране. И на любой поляне или навозной куче… это уж как где придется, отшлепать пару страниц и дальше вперед с песнями… только где ж их взять. А это что за хренотень такая?
По стене справа от окна полоса пошла розовая, светленькая, слегка переливающаяся. От фар машин совсем не такая полоса, да и не с той стороны машины появляются и звука мотора не слышно. На что же это похоже? Не успел разрешиться вопрос – взрывчик… такой… не очень уж сильный… только стекла задребезжали – сразу все ясно стало – горит кто-то. И быть может, помощь, какая нужна? Так что бери-ка какой-нибудь шанцевый инструмент и дуй на пожар.
Горела полностью из деревянного бруса дача в самом конце участков. Горела хорошо, по всем правилам горения. Время от времени раздавались взрывы полупустых газовых баллонов, бытовой техники – холодильника, телевизора и прочего добра. Жар стоял такой сильный, что в радиусе двадцати метров у всех деревьев мгновенно скукожились листья, и от них валил пар. Хорошо еще, что ветра не было – пламя поднималось высоко, прямо, постепенно переходя в клубы дыма. В метрах пятнадцати стоит машина, готовая вот-вот тоже рвануть, «Жигули», девятка красная. Багажник машины, стоящей передком к горящему дому, неожиданно щелкнул, и открылся. Все же рискнул, подбежал к машине и выхватил из багажника первое, что попалось под руку. Оказалась небольшая матерчатая сумка. Сумка уже была горячей. Широко размахнувшись, закинул ее во двор дачи, что стояла напротив, через дорогу. Больше не стал рисковать. Как назло никого народа. Если кто и приехал вечером в пятницу, то, полюбовавшись на дождь, и теперь мелко сеющий, и который пожару, конечно, не помеха, то или спали непробудным сном, или уехали обратно в Москву, выслушав сообщения Гидрометцентра, что в воскресные дни улучшения погоды не предвидится.
Ну, и что я один мог бы предпринять со своей лопатой? Если учесть к тому же, что понятия не имею, есть ли здесь телефон, и как далеко он?
- Да, батенька, всякая революция начинается с искры и, как говорит диалектический материализм, рано или поздно превращается в мировой пожар.
Оглядываюсь на очень уж знакомый говорок картавенький. Точно – Ленин. Да, собственной персоной, в кепочке, также знакомой по разным изображениям. Вот только ватник старенький на голое тело все дело портит. Но зато есть подтяжки и большие пальцы за эти подтяжки заложены. И видимо у меня вид оказался… изумленный, что ли…
- Не беспокойтесь, товарищ, я не из мавзолея сбежал. Просто уж очень похож, а потому и привык. Ваша, товарищ, личность мне малознакома. За зиму несколько раз только наблюдал ваши походы в ближайший продмаг, а познакомиться не пришлось. Так что разрешите представиться – Иван Петрович Прялкин, по совместительству – Владимир Ильич Ульянов, в скобках, Ленин. Так сказать вождь мирового пролетариата. У вас, товарищ, телефон мобильный имеется?
- Нет.
- Жаль. Придется с моего звонить. У меня осталось на счету всего пятьдесят центов. Экономическая политика подсказывала сохранить этот минимум для подачи в понедельник депеши в Москву дочери. Но видно придется звонить пожарным. Если будет ветер, мы все здесь одним местом накроемся, в уголья превратимся, а этого история нам не простит.
И тут же из кармана брюк торчащих на коленях пузырями и кое-как запиханными в зимние сапоги, достал новенький, с разными наворотами мобильник
- Беспокоят вас из садового товарищества «Прогресс». Пожар у нас… какие могут быть шутки? Вы на свою каланчу, если она у вас есть в наличии, поднимите свою задницу, да в нашу сторону обратите взор, должно быть видно хорошо. Да, и в милицию сообщите, у меня больше денег нет на звонок… да, возможны трупы. Машина рядом, сейчас рванет, уже горит. Все. Ждем. Кто-кто звонил? Ульянов… извините, Прялкин, участок 7. Ждем.
Сложил свой мобильник и сунул обратно в карман
- Революция в опасности, а эти… карать надо, карать. Архиинтересно узнать, вы из пролетариев или сочувствующая интеллигенция?
- Давно не сочувствую. И в политику не играю.
- А я вот… заигрался. Да-с. Работа моя такая. Вот на следующей неделе дочь меня отсюда заберет, и пойду работать вождем… на старый Арбат, на все лето. Последние два года похуже стало, а лет восемь подряд без пары стольников домой не возвращался. Зять мне на цветном ксероксе советских червонцев нашлепал с факсимиле Ленина поперек, так я их буржуям на их червонцы менял, да за фото с собственной персоной по пятерке отрывал. Батенька мой, давайте-ка отойдем подальше. Вон, у вас куртка уже задымилась. А машина взрываться не будет, вероятно, горючки мало.
Не успел он это сказать, как «Жигули» на месте подпрыгнули, наверное, на метр целый и рванули. Над головами просвистела какая-то деталь от машины.
- Я же говорил… впрочем, я этого не говорил… продолжим разговор наш. Дождемся пожарных и… чем на жизнь зарабатываете?
- Писательством.
- А позвольте поинтересоваться…
- Юрий Иванович Алексин.
- Не читал, признаюсь. Я батенька в основном свои… то есть Ульянова, читаю. Архизанимательно. Читаю и сравниваю. До девяносто первого мастером был на заводе. Был завод да сплыл – закрыли. Безработица, батенька. По совету сына своего отрастил бородку… лысина-то у меня своя такая, так сказать переквалифицировался… в политику влез по уши с кепкой вместе. Вон и светать скоро начнет, а пожарные-то все не едут.
Крыша у дома давно уже прогорела, и внутри с треском стали рушиться какие-то перегородки, поднимая целые столбы искр. На ближайшей баньке, крытой рубероидом, тонкими голубыми змейками забегал огонь. Но уже было слышно подъезжающую машину. Еще минут десять ушло на подготовку шлангов, и пожарные стали поливать начавшую гореть баньку, а заодно и ближайший дом, бревенчатые стены которого, тоже были готовы загореться, а на крыше от жары трещал и лопался шифер.
Милицейский каблучок подъехал еще через десять минут, когда у пожарных стала заканчиваться цистерна с водой. Но, кажется, огонь стал слабеть, и опасность для остальных строений миновала.
- Кто тут Прялкин? – спросил подошедший молодой старший лейтенант милиции и тоже разинул рот, увидев вождя – вы бы, батя, бородку сбрили, не пугали народ.
- Бородку товарищ, сбрить не сложно. Только, батенька мой, куда же я умище-то свой дену?
- Ну, ты, блин, даешь, батя. Прямо кино.
- Товарищ, вы лучше пожаром займитесь, возьмите наши показания, да отпустите нас с миром. Между прочим, как минимум пара трупов должна быть.
- Ну, если и были трупы, то теперь от них и пепла не соберешь. Чья дача?
- Вот чего не знаем, того не знаем. Телефон запишите председателя товарищества, он вам все это и сообщит, а мы вам тут ничем полезным быть не можем.
- Ладно, сейчас запишем показания и свободны. Идите в машину, я сейчас подойду.
Вся эта бумажная волокита заняла минут двадцать. Пожарные уже уехали, милицейская машина тоже, дом мирно догорал и уже не вызывал особого интереса. Можно было с чистой совестью идти спать.
[justify]- У вас, товарищ, есть настроение продолжить наше знакомство? – и, видя, что особого возражения с моей стороны не поступило, продолжил, - тогда милости прошу к нашему шалашу. Нет-нет, батенька, не в Разлив я вас приглашаю и не в Шушенское, а всего-навсего на седьмой участок. Если вы проходили мимо, то могли заметить, что, выражаясь языком сегодняшней революционной молодежи, седьмой участок представляет собой «весьма нехилый сарай». Между прочим, построен он на
Эта глава повлияла на меня иначе - дважды я хохотала и поняла, что мне нравится Ваша замечательная повесть. И откуда Вы взялись на Фабуле? Где раньше публиковали свои шедеврики? Ура! Пока читала, появились еще главы. Пошла дальше. Спасибо за уютный вечер! Татьяна.