Тихо, очень тихо стучит, – это уже голос старого человека.
– Мне его не донести, – умоляет мальчик.
– Но я тебе не помогу, мне нельзя помогать.
– Я не брошу тебя, Остин! Ты только отдохни, и я понесу тебя, сколько смогу.
Кнед захлёбывался от рыданий. «С кем он разговаривает? – думал Остин, – какой-то старик. Откуда он взялся? Я не могу успокоить Кнеда. Он идёт рядом и плачет. Слёзы капают мне на лицо. Значит, я не иду, я лежу на траве, он склонился надо мной. Я живой, боль пронизывает мой живот. Вот ещё один. Кто? Не узнаю. Нет, это не лицо. Что это было? Мне кажется, или я правда не могу подняться? Бедный Кнед! Как я огорчаю его своей беспомощностью».
– Вот! Вот мы здесь! – вдруг закричал мальчик.
Кто-то спешил навстречу. Сильные руки подхватили тело Остина, но ему казалось, он бежит рядом с фигурой, лежащей на чьей-то знакомой спине. Легко перепрыгивая с кочки на кочку, юноша торопливо шёл за своим телом, стараясь не отстать.
– Слишком долгий переход. Не спеши, я не успеваю за тобой.
Голос Остина не слышали, приходилось кричать:
– Я прошу помедленнее, я не успеваю!
«Это разве мой голос? Нет, это старик за меня сказал. Зачем он говорит за меня?»
– Вот и пришли. Сюда положу. Доктор скоро придёт. Держись, Остин!
Это был голос Кнеда, но рядом с ним кто-то распластанный на его, Остина, кровати. Теперь только он увидел кровь на рубашке, а лицо было его собственное. «Вот кто это! Я здесь, а там уже меня нет».
Доктор вошёл вприпрыжку и засуетился вокруг того Остина. Мрак. И снова голоса.
– Я ещё расскажу, только потом, – уже переходя на шёпот, договорил голос Кнеда.
Сны один за другим, меняя друг друга, дежурили у изголовья Остина, беседуя и наставляя его. Мучительные и острые, они не давали покоя, истребляя всякое желание проснуться. Десять дней длилось это противостояние. Последний Сон, шепнув на ухо: «Живи», – ушёл, притворив за собой дверь. Желая ещё что-то сказать, вздохнул напоследок.
– Вот и утро. Наконец ты проснулся.
Это голос Дарии, её улыбка и усталые глаза. «Как моя мама», – подумал про себя Остин.
– Как, наверно, я надоел всем своей чрезмерной болезнью, – слабо проговорил больной.
– Нет, Остин, только не нам быть недовольными твоим недугом, – обняв и поцеловав в лоб, сказала Дария, – ты поправишься, вот увидишь!
На голос матери прибежал Кнед. Широко улыбаясь, он пожал руку Остину. «Научился, – подумал юноша, – никто в деревне не хотел принимать рукопожатие, а Кнед принял». Остин расплылся в улыбке, как ему казалось, но выглядело это как мучительная гримаса, и мальчик поспешно отдёрнул свою руку.
– Ничего, Кнед, я рад.
– Позови доктора, дорогой, я приготовлю поесть Остину.
– Не надо, мама, – вдруг вырвалось у юноши.
Дария, сделав вид, будто не расслышала, ушла в другую комнату. День прошёл в заботах об Остине. Люди справлялись о его здоровье, приходили и довольные уходили. Кнед подробно рассказывал о самочувствии брата, так он называл Остина. Дэвид заходил несколько раз, но не хотел будить друга. Поздно вечером Дэвид ещё раз заглянул к больному, тот после еды уже готовился ко сну.
– Дэвид! Как я рад!
Друзья обнялись. Дэвид рассказал, как он дотащил друга до деревни, тот то ли стонал, то ли хрипел.
– Мне казалось, ты неживой, когда тебя положили в постель.
– Я не видел тебя, рядом был Кнед.
– Ты не мог видеть, ты был едва живой. Я ходил за доктором. Это он тебя снова выходил, и Дария с сыном меняли друг друга у твоей постели. Я, ты знаешь, в кузне. Что-то начало получаться, – и он виновато улыбнулся.
– Наверное, не всё ещё получается, – Остин хотел поддержать друга.
– Ты не волнуйся, сейчас я на верном пути, осталось проверить.
– Я рад за тебя.
– Все рады, что удалось тебя спасти, друг. Я же тогда сам решил тебя встретить, как узнал от Дарии, что ты отправился встречать Кнеда. Что-то, – и он показал на сердце, – подсказывало идти на помощь. Хорошо, что с Кнедом всё в порядке.
– Я тебе потом расскажу всё, что со мной приключилось.
– Да, Кнед уже подробно всё изложил.
– Не всё. Мне надо побыстрее встать с постели. Многое нужно проверить. После поговорим.
Дэвид обнял напоследок друга и ушёл продолжать работу. Больше четырёх часов он уже давно не спал. Остину дни казались долгими и неприветливыми в отличие от друзей. Выздоровление шло медленно, рана не заживала. Доктор приходил и уходил, принося за собой вздохи, а рана кровоточила и нагнаивалась. Купание в воде не осталось без ответа. Лежание в постели не приводило ум в спокойное состояние, хотелось вести разговор о древних памятниках народа, узнавать тайны «за семью печатями», но люди не имели желания говорить на тему истории, будто скрывали всеми средствами тайну своего поселения. Тем более это создавало непримиримое желание узнавать этот народ. Историк в нём сидел крепко.
– После бури в горе образовалась трещина, показался вход в лабиринт. Там когда-то жили люди, ещё до нас. Тебе будет интересно, – сказал выразительно Кнед, – мы пока туда не ходим, но поставили свою охрану, хоть это и наша территория. Там можно обнаружить интересные вещи, но, думают старшие, там небезопасно, трещина может усилиться, и обвалится вход в пещеру. Но пока добровольцев мало, а я пойду, – с гордостью заключил мальчик, – хотя мама против, пусть брат решает, сказала она, – и он улыбнулся, глядя на Остина.
– Я решу, когда встану, и пойду сам, а пока думаем, как совершить это путешествие без вреда для себя и с пользой для других.
– Мама, – Кнед кинулся в материнские объятья, услышав звук её шагов, – Остин подумал, что нам вместе идти нужно, а пока он лежит, выздоравливает, мы подумаем о безопасности и пользе от этой пещеры.
– Пещер здесь много, Остин, – начала говорить Дария, – их не трогают, оберегают от безобразий, чтоб не кидали камни, мусор, не устраивали жилища, когда есть дома. Старейшины берегут их. Но эти лабиринты искусственные. Мы не знаем об их предназначении.
– Силы оставили меня, мама, Кнед уже большой, он сходит один и расскажет, что увидел, а лучше нарисует. Теперь, когда боль становится меньше, я должен исследовать старинную письменность, если она есть. Документы, которые хранятся в архивах племени.
– Нет документов, мой мальчик, мы не храним их. Есть писцы, но их документы также подлежат уничтожению. Такова воля старейшин.
– Неужели ничего не сохранилось? – изумился юноша.
– Нет, мы не храним, – уже строже сказала мать, – если больше не нужно нам, нашему народу.
– Я не знал. Возможно, вы правы, хранить нужно только самые ценные экспонаты.
Дария засмеялась.
– Особенно ценно сейчас твоя и наши с Кнедом жизни, и всего народа. Только это, только это, – повторила она.
– Сон – лучшее для здоровья сейчас, друг мой, – сказал доктор, – ты долго не приходил в сознание, оттого устал и изнемогаешь, но вставать рано. Я прописал тебе мази-растирания, тело будет упругим, и ходить будешь быстро, если, конечно, захочешь, – добавил он с улыбкой.
– Хочу! Ещё как хочу! Сейчас бы встал, но не могу.
– Скоро уже пойдёшь, но скорей не будет.
Доктор закончил перевязку и похвалил себя за хорошую работу: «А! Какой молодец!» И похлопал себя по плечу. Остин рассмеялся.
– Вот так, молодой человек, вот так! Радуйтесь и скоро пойдёте.
Доктор ушёл.
Остин долго думал над словами матери. Нет истории народа, нет записей. Живут от войны до войны. Исследовать не дают, скрывают факты, о которых известно всем, кроме него и Дэвида. Не доверяют ещё. Сколько надо усилий приложить, какие ещё доказательства верности народу предъявить, чтобы узнать часть той истории, которую так неохотно открывают перед юношами?
В это время многое происходило: хорошее было в укреплении границы, оружие поступало вовремя и в количестве, необходимом для обороны. Плохо было только то, что урожай был невелик, а от него многое зависело. Надо было накормить армию, но провианта могло не хватить. Покупать у других племён не принято, это не оружие. Голодать будет население, но не армия, так решили старейшины.
