…И как прежде всё стало. А может, и не менялось ничего… Туман белый, землю окутывающий, растворился; и словно сдёрнул кто-то мглу серую с неба: в мгновение ввысь простёрлось оно, увлекая за собою взор, на горизонте красками заиграло радужными. А вдоль дороги забуянили, зашелестели травы, к телеге прижимаясь, чувства узнавания и тоски всколыхивая, словно родственники позабытые.
Заржала приветственно Белая, чем стаю пичуг всполошила – и вместе со стаей дума тяжкая, будто перелётница запоздалая, прочь унеслась. Не иначе очнулась Аманда от сна колдовского - поняла вдруг, где она и куда путь держит. Вот-вот войдут они с Белой в село родное, где мать их ждёт (заждалась уж, наверное). И хочется Аманде вернуться в него поскорее – потому как нет в нём людей, зла ей желающих, и, верно, не было никогда; потому как покинуть дом её вынудил этот самый сон колдовской, вселив ужас в неё иллюзорный и страх. Но теперь вдруг развеялся он, а с ним и память о нём. И лета исчезли непрожитые.
Вот уж и село: в зелени всё да в цветах (а как иначе-то?); дорога ровная – без ям (наверняка, как и прежде); мельница вид имеет такой, будто только построили её; нет в начале двух изб покошенных; нет огородов, бурьяном поросших (а должны разве быть?). А жители-то… каждый своим делом занят… Вон женщина худощавая, на Аксинью похожая (а может, и сама Аксинья, преобразившаяся просто), забор красит, - в её сторону при этом не глядит даже. Здоровается с нею Аманда - и в ответ «Утро доброе!» слышит. Другая Ираиду напоминает: такая же большая, полная, как она; но на том, пожалуй, сходства меж ними и заканчиваются. Собаке тарелку с едой принесла, погладила её и слово ласковое сказала, а теперь двор подметать собирается… Заметив Аманду, рукой приветственно ей помахала и тоже доброго утра пожелала в ответ. Нет, вовсе не Ираида это (верно, и не было никакой Ираиды никогда, кроме как в её сне). Мужичок пожилой, дедки Игнатия прямо копия, в огороде копает; лицо его, уже с утра усталое, так и светится – что от забот, что от радости Аманду видеть. Да разве ж Игнатий это? Всем доволен он, а ежели и не всем, – жалиться не привык.
Вон и дом её! Похож, по крайней мере, на тот, что помнится ей. И лес тёмный начинается, но не такой уж тёмный он – солнца не чуждающийся, солнцем обласканный и для людей открыт: идут люди в него с охотой и довольные из него возвращаются, лукошки ягод и грибов неся. А тропа к лесу и дому – не тропа уже, а ещё одна дорога, вдоль которой тоже цветы растут – да такие чудные, да самые разные!
Открывает Аманда врата. Встречают её кот и пёс.
- Митрофан, Дружок, вы ли?! Изменились как – не узнать! Сколько ж времени меня не было?.. Сколько же это прошло-то?..
Берёт их обоих на руки – обнимает, целует.
О матери едва подумать успела, как на крыльце появилась она. Руку прижав к сердцу, глядит на Аманду – в глазах слёзы стоят.
- Ну вот, приехала наконец! Заждалися тебя…
Идёт к ней навстречу, протягивая руки для объятий.
- Здравствуй! Здравствуй же, земная моя дева ясная!
Обнимают друг друга.
И всё бы хорошо, и всё бы так, как в волшебном сне только бывает, да женщина эта – не её мать. Похожа – и даже очень – но не она; и не может быть ею…
- Верно… сердце твоё всё знает, - словно мысли читая, говорит женщина Аманде. – Твоя мать умерла… ты ведь помнишь это? Я бы очень хотела заменить тебе её, но вижу, что не смогу. И никто не заменит.
Сказав, объятия разомкнула, чем и отдалилась сразу…
- Теперь всё это тебе принадлежит! Служи дому своему и земле трудом и честью, Аманда! И да светел будет мир вокруг тебя! – увещевала и разом благословляла она.
Поцеловав деву в лоб и долгим взглядом – ни чужим, ни родственным – душу ей пронизав, удалилась.
Текли часы, как дни, а дни – как годы. Служила Аманда, как и сказано было, трудом и честью земле и дому своему. С раннего утра до ночи служила: кучу дел переделывала, забываясь совершенно в них; в лес по грибы, по ягоды выбиралась как для потехи; а в беседах с сельчанами отдушину находила. И только поздно вечером, когда уж служба на покой её отпускала, задумывалась ненадолго, ожерелье своё перебирая, о том, что могло бы иное с нею случиться в день уходящий да не случилось.
На стене в спальной комнате Аманды висели гитара и флейта.То, разумеется, были не её музыкальные инструменты (она и играть-то не умеет) - принадлежали они неведомой страннице (порою грезившейся ей), которая когда-то проездом в этом доме останавливалась. И Аманда верила: в один прекрасный день странница вернётся за ними… Ведь тогда она встретит её – как встретила когда-то (ибо откуда было взяться в телеге такой же флейте, как та, что на стене висела?). Однако люд здешний никакой странницы никогда в глаза не видывал.
- Завсегда-то узнаём мы о том, что кто-то в село наше прибыл либо убыл из него, хоть бы и под покровом ночи… Да и не бывает такого, чтобы кто-то проездом у нас останавливался, - говорил Аманде, огород вскапывая, мужичок, на которого дедка Игнатий из её снов походил.
- Верно сказал тебе старик: не могло такого быть, - подтверждала женщина (чьё имя пыталась Аманда узнать, но ни от неё и ни от кого другого не узнала), что изо дня в день мимо её дома по два раза проходила, направляясь то в лес, то в село из лесу. – Не отягощайся, дочка, ничьи они и назначения никакого не имеют, просто так принесли их и повесили – чтобы комнату украсить.
- Оно и видать, что думы непотребные тебя заботют. Хозяйство запускать начинаешь. Не захворала ль, чай? – похожая на Ираиду женщина ей замечала.
- Коль думы обременительные трудом не изгоняются, стало быть уже не просто думы это, а хворь самая настоящая! – с видом настороженным говорила ей третья женщина, чьё имя Аманде также не сообщалось.
А мужичок её, головой на это покивав, добавлял:
- Хоть хвори, как и странницы твоей, никто поди никогда не ведал и, дай бог, не изведает.
И стало казаться Аманде, что вера в таинственную странницу и её возвращение либо и впрямь нелепа, либо к некоему иному времени и месту относится, - что, ясное дело, лучше не обсуждать ни с кем.
Но однажды снова повстречалась деве женщина, на мать её похожая… У той и спрашивать ни о чём не надобно было. Знала без слов она, что у Аманды на сердце.
- Это всё от одиночества, моя милая: ищешь то, чего нет… Замуж тебе выйти пора пришла: по-другому от дум навязчивых не избавиться. Вдвоём служить земле и легче, и радостнее. Вот о чём на самом деле мечта твоя, как и всякой девы младой! Я могу помочь тебе с этим…
Её слова воспоминания в Аманде пробудили, воспоминания неотчётливые (о том, возможно, чего не было никогда), но душу переворачивающие. Наверное, и вправду не существует никакой странницы… а был некогда с нею странник – огромного росту и необычайной силы молодец с чёрными глазами и взглядом пронзительным. Как дьявол дрался он, а пел и на гитаре играл как бог, и её… её, Аманду, на руках носил. А она вместе с ним пела и играла… Сняла Аманда со стены гитару и звуки из неё извлекать принялась. Прежде ничего толкового из этого не выходило, а теперь вышло… Играет… вот только ноты слишком скоро да всё не те рождаются: вроде и музыка, но никаких чувств не вызывает. А память не звучит.
Близко, ближе всего к ней земля… но оттого вечно далека как будто, внимания постоянно требует, заботы о себе – чтобы взамен богатствами своими одарить; а небо – удалилось, что не видать его и не слыхать о нём, но ни минуты времени, ни взгляда единого не попросит. Всякий раз пробуждаясь, впитывает в себя земля сны точно влагу: видеть их надобно – чтобы новому дню расцвести, а помнить – ни к чему. В расцветшем дне для грёз наяву времени нету, как и для прочих дум отвлечённых. Вот и бегут такие дни как часы, а в них мчатся годы. Или, быть может, наоборот… почти на месте стоят, и прошло-то с той поры, как вернулась Аманда, всего ничего. Ибо что из этого можно и чего нельзя сказать о безвременье?
