2.Снег
Желтоватый потолок, в пятнах протечки по углам, краска кое-где висит лохмотьями. Проснувшись разом и вдруг, долго смотрел, пытаясь понять, что же происходит. Потом обвел глазами комнату. Чисто, аккуратно, все на своих местах. Что же происходит? Посмотрел в окно.
За окном ветка тополя с несколькими ржавыми листочками покрыта густым слоем инея, на котором солнце играет, слепит глаза.
Ничего не снилось! Впервые за… сколько же времени прошло? И не мучают боли в ногах. И голова впервые ясная, холодная, как эта ветка за окном.
Вспомнил, как привела его в эту комнату… как же ее зовут? Кажется, Аня. Где она? Наверно… ну да, она же проводницей, верно в рейсе.
Поднялся и сел на кровати. Долго сидел и совершенно беспричинно улыбался. Пол деревянный приятно холодил ноги. Рядом на спинке стула одежда, джинсы старенькие и синяя рубашка. А форма где?
Встал, прошелся по комнате в одних трусах. Заглянул в шифоньер старенький. Вот и форма. И все, что было в карманах, тоже на месте. Взял со стола сигарету, закурил. Потом подошел к окну, дотянулся до форточки и открыл. И от снега, плотным, пушистым слоем укрывшего землю в небольшом палисаднике под окном, от звуков недалеко пробежавшей электрички, от карканья вороньего, от слепящего солнца, застучало глухо в груди, и вспомнил все, почти все.
Хирурга госпитального Афанасия, что поднял его, заставляя ходить через силу и когда уж совсем невмоготу, то еще минут пять. Аню, что пригрела его где-то в дороге и приютила. И даже ночные кошмары, когда просыпаешься от собственного крика и боли, и тут же натыкаешься на теплое, мягкое, женское. И прижимает тебя к груди и как маленького нянькает, пытаясь успокоить. И слезы горячие каплями на своем лице, пока не забудешься под утро тяжелым сном. И хождения по Москве с утра и до позднего вечера, из конца в конец, вдоль и поперек по улицам и переулкам, по дворам и пустырям, не разбирая дорог… только идти, идти, идти. Пока от боли в ногах искры из глаз и пот холодный по спине. Потом, совсем неважно где, долго сидеть, тупо глядя в землю себе под ноги. И уже в полной темноте, каким-то звериным нюхом, находить дорогу к этой двухэтажной деревянной развалюхе, затерявшейся между заборов, гаражей и заброшенных котлованов где-то недалеко от Савеловского вокзала, поделенной на коммуналки, теперь всеми забытой, вместе со всеми его немногочисленными жильцами.
Про войну и вспоминать нечего, она жива и так - постоянными кошмарами ночными и болью, напоминает о себе. Только вот сегодня чуть-чуть отодвинулась в сторонку, освободив место этому первому морозному утру, заиндевелому тополю, пороше снежной небольшой, даже не прикрывшей траву, дымку от сигареты забытой в руке, что тонкой струйкой стелется по окну и улетает в форточку.
Как был босиком, прошел в туалет, испугав невзначай выходившую оттуда толстую старуху, которая очень даже проворно для своих лет шмыгнула мимо него на кухню. Потом, пока наливал в чайник воду из-под крана, она молча стояла посреди большой кухни, сложив руки на животе и поджав губы, наблюдала исподлобья за его действиями.
В комнате включил электрический чайник, в холодильнике обнаружил сыр, масло, на полке батон хлеба и банку растворимого кофе. Позавтракал неспешно, и долго сидел за столом, вытянув вперед по столу руки.
Надо жить дальше. Как и зачем – не важно. Надо, и все тут, какие еще могут быть соображения, когда тебе только двадцать два с небольшим, позади страшное, впереди неизвестно что. Надо жить.
Дверь открывается настежь, сразу холодок по полу. Входит мужик в ватнике промасленном лет под тридцать. Ниже среднего, худощав, небрит, может неделю. От него пахнет битумом, соляркой и перегаром. Даже не повернулся к нему, только чуть напряглось лицо.
Скинул ватник у порога, прошелся по-хозяйски по комнате, стул ногой двинул и сел спиной к окну. И зависла пауза настороженная. Потом достал из помятой пачки «Ява» сигарету, отломил фильтр и, бросив в пепельницу, потянулся за зажигалкой, что посреди стола лежит. Только другая рука на секунду раньше легла на нее, закрыла. Криво ухмыльнулся, свою зажигалку достал,
-Ты кто? – и без ответа повис вопрос. Только взгляд внимательный, но спокойный, не агрессивный.
-Ладно, поставим вопрос иначе, надолго парень приклеился? Долго еще будешь тут без меня Нюрку, женку мою пользовать? Ты что, контуженый, глухой, что ли? Не смотри на комплекцию, могу и по рыльнику пройтись, с другой стороны харю тебе раскрашу для симметрии.
Только было начал солдат движение на подъем, на попятный пошел мужик, вычислил мгновенно, что дело может плохо для него кончиться.
-Сиди, давай, это я так, к сведению. Вообще, хрен с вами, живите, трахайтесь, как хотите. Нюрка… она ничего, ладная, еще найду. Только… - замялся вдруг и совсем скис. Как опытный попрошайка занюнил.
-Тыщонку или две не подкинешь? Больше и не надо. Понимаешь, не хватает. И не приду больше, будь спок. Должен понять - душа горит.
Молча встал. Из шифоньера, из гимнастерки достал бумажник. Почти не глядя, достал стольник зеленый и кинул на стол.
Увидел форму мужик и завял еще больше
-Ты что, дембель, что ли? А чего ж молчал? Мы сейчас по этому поводу - потянулся через стол и зажал банкноту в грязном кулаке, заюлил. – Это мы мигом. Ты что потребляешь?
Но увидел, что дверь уже для него открыта, и ватник от пинка «отдыхает» в коридоре,
-Так бы сразу и сказал. Понял, понял и ухожу. А у бакса курс сейчас какой, не в курсе?
Бочком протиснулся в дверь и прикрыл за собой тихо. Только, видно уже в прихожей, матюгнулся пятиэтажно, зло, с вывертом и дверью входной грохнул.
Не торопясь, достал форму, оделся, берет на затылок, еще раз просмотрел документы, вышел на улицу. Солнце октябрьское последнее тепло отдает, жует и превращает в лужи первый снежок. Пахнет арбузами, что последними небольшими горками лежат в палатках, под присмотром.
Нет, видно еще долго будет сводить скулы от вида «лиц кавказской национальности». Прошел несколько сот метров, по дворам. Мимо ржавых жестяных гаражей и новеньких «ракушек» с номерами, вышел на широкую улицу и сразу попал в круговорот людского потока идущего с электрички. И вместе с толпой спешащих на работу людей, а точнее, захваченный движением этого потока, спустился в метро – первый раз в жизни.
***
Обманчиво солнце в конце октября. На выходе из метро, на «Чеховской», встретили его порывы ветра, набежавшие серые тучи, накрывшие холодным секущим по лицу дождем со снегом.
Куда, зачем вышел? Можно было поваляться в теплой чистой постели, подумать о житье-бытье и, может быть придумать что-нибудь дельное. Вот нет же, поперся куда-то.
Тверская пестрила то и дело норовящими улететь зонтами, осенними куртками, плащами. От Пушкинской увидел Исторический музей и пошел к Красной площади, поминутно заходя во все подряд магазины, рассматривая с любопытством цифры на ценниках, яркие рекламные щиты…
-Пианист! Пианист! – выдернулось над толпой, пытаясь попасть именно ему в уши, - Сашка, черт полосатый, стой же!
Улыбающееся до ушей лицо. Парень в джинсах и черной кожаной куртке с множеством блестящих заклепок. Чернявый, с правильными тонкими чертами, вот разве что нос чуть подкачал, чуть вздернутый. Догнал и обнял крепко, кости затрещали.
- Черт, я вначале не поверил, что ты. Прошел уже мимо и только метров через сто сообразил. Ты как в Москве оказался? Давно из госпиталя? Да что это мы, давай сюда заворачивай, посидим.
Напротив центрального телеграфа палатка со столиками. Взяли пива, сели, закурили,
- Все. Рассказывай. А рожу тебе все-таки попортили, могли бы и пластику сделать, уроды. Ладно, с морды водку не пить, или как там. Ты чего, Сашок, так все и молчишь? Не отошел еще? Да нет, вроде, зенки-то живые, соображающие. Ну, ничего, и это мы как-нибудь наладим. Черт, как же мне из тебя вытянуть информацию? Писать-то хоть не разучился?
Засуетился, какие-то бумажки из кармана, авторучку,
- На, вот, пиши… - но на часы глянул и задергался, - Черт, времени мало. Сашок, сделаем так. Вот мой адрес, телефон. Хотя на кой он тебе. Адрес вот, пишу подробно, как найти. Сегодня к девяти вечера подваливай обязательно, ждать буду. Ты сиди, допивай пиво, а я… понимаешь, стрелка у меня на Тишинском рынке. А то, давай со мной. Сейчас тачку поймаем, вмиг. Ну, нет - так нет. До вечера. Чтоб был! Врубился? Я еще Славке с Витькой позвоню. Все, побежал… - сорвался с места, тормознул машину и укатил.
-Вот уж кого не ожидал встретить. И вправду – «большая деревня».
В палатке сквозняк гуляет, не усидишь долго, озноб начинает бить. Зима скоро, надо об одежке подумать. А тут, в самый раз за соседним столиком разговор о тряпках, мол, «в Луже дешевле можно затариться», и собираются. За ними пристроился и только в метро сообразил, что это Лужники имелись в виду. Ехал и представлял, что прямо на футбольном поле рынок сделали, и даже немного обрадовался, что ошибся.
[font=PTSerif, Georgia, sans-serif, Arial, Verdana,
