– А чё не полечить, старуха у меня глухая, баня вон во дворе, и прутьев я на корзинки как раз наготовил. Только ты мне, Николка, если лечение поможет, «чекушку» водки обещай.
– Обещаю, – сказал учитель, – только молчи и помоги.
Они поднялись с лавочки, и пошли под ручку в баню. В бане было холодно, но стояла широкая лавка, бак с водой, пахло березой и мылом.
– Но я тебя, голубок, привяжу к лавке: уж силенок у меня маловато. Ты лавку выдвини на середину баньки, разболокайся по пояс, а я веревку принесу. [/justify]
Николай физик, молча, подчинялся бывалому человеку. Шаркая валенками по банному полу, дед принес веревку и пучок тальниковых прутьев. Николай улыбался: это таинство для него было новым и неизведанным. А дед вязать умел. Наконец он взял прут, помочил его в баке с водой, пару раз взвизгнул прутом в воздухе и приложился со всего размаха к розовой спине солидного человека в очках.
– Мама, – едва успел сказать тот, как второй удар вырвал газы из круглых ягодиц пациента.
– Вот она, окаянная тоска, нашла выход из твоего нутра, хворь выходит, – сказал дед и участил удары по спине прутом.
– Ма…ма…ма…– орал пациент.
– Терпи, Николка, газы пускай, мы её в двадцать пять ударов выбьем – «терпи казак, атаманом будешь».
– Караул…помогите… люди…– ревел Николай Иванович.
– Ори, ори, я тебе говорил, старуха у меня глухая.
Вдруг откуда-то взялось у школьного учителя в голове – он стал читать «Отче наш», старика называл Владыкой, и что вся жизнь его прошла от лукавого.
– Двадцать пять, – сказал старик, – перекурим?
– Отче, прости, прости за всё, хворь вышла, спаси и сохрани, помилуй, – физик плакал. Его лысая голова дрожала, лоб бился о скамью, очки валялись в стороне на полу.
– Ну-ну, Николка, вижу, что вышла хворь, ты полежи, подумай, поплачь, боле не буду хворь выгонять, – он стал медленно развязывать Николая Ивановича, приговаривая: – Но ты, Николка, не серчай, сам же просил, я и старался.
Николай Иванович сел на лавку, спина его горела, будто леопарды и местные коты рвали её крест-накрест, красные полосы выпустили кровь. Дед вытер его спину чистой тряпкой и помазал раны какой-то мазью. Он хотел сначала разорвать деда, но внутренний голос и воспитание говорили ему: «Сам просил, сам просил!»
Одевшись, шатаясь, не сказав ни слова, он вышел, держась за штакетник, за ворота и глубоко вобрал в себя воздух. За наличником дедова дома от ветра где-то спрятался воробей, он кричал: «Чив – чив, чив – чив».
– Точно, – сказал пациент, – чуть жив, чуть жив.
Он почувствовал, как байкальский ветер пахнет чистым морозным бельём, солнце пробило утренний туман, белые буруны волн улеглись, а листву, которую гнал ветер, он давно хотел набрать жене на осенний гербарий. Он бросился подбирать жёлтые и красные листья, прохожие улыбались, а в нём рождались стихи:
Нам трудно жилось этим летом,
Нет в лете ни капли любви…
«Буду читать жене пока она в постели. И всё хорошо: жизнь удалась, ребятишки, они – шалуны всегда, у Балабешкина все равно выиграю, съем всю жареную рыбу и похвалю хозяйку, Коневу скажу: «Давай, мой друг, за Победу!» и выпью полстакана спирта. Он зашел в вино-водочный, очереди уже не было.
– Девушка-красавица, – он обратился к той же продавщице, – любимая, бутылочку коньяка!
Девушка расцвела в улыбке, подавая ему коньяк.
– Вот видно сразу, что вы в настроении, – и добавила, – не надо печалиться…
А Николай Иванович пошёл к деду. «Надо отблагодарить старика», – говорил он сам себе.
И до сих пор ходит, правда теперь к сыну старика, тот тоже лечит от многих заболеваний.
– Вот она, окаянная тоска, нашла выход из твоего нутра, хворь выходит, – сказал дед и участил удары по спине прутом.
– Ма…ма…ма…– орал пациент.
– Терпи, Николка, газы пускай, мы её в двадцать пять ударов выбьем – «терпи казак, атаманом будешь».
– Караул…помогите… люди…– ревел Николай Иванович.
– Ори, ори, я тебе говорил, старуха у меня глухая.
Вдруг откуда-то взялось у школьного учителя в голове – он стал читать «Отче наш», старика называл Владыкой, и что вся жизнь его прошла от лукавого.
– Двадцать пять, – сказал старик, – перекурим?
– Отче, прости, прости за всё, хворь вышла, спаси и сохрани, помилуй, – физик плакал. Его лысая голова дрожала, лоб бился о скамью, очки валялись в стороне на полу.
– Ну-ну, Николка, вижу, что вышла хворь, ты полежи, подумай, поплачь, боле не буду хворь выгонять, – он стал медленно развязывать Николая Ивановича, приговаривая: – Но ты, Николка, не серчай, сам же просил, я и старался.
Николай Иванович сел на лавку, спина его горела, будто леопарды и местные коты рвали её крест-накрест, красные полосы выпустили кровь. Дед вытер его спину чистой тряпкой и помазал раны какой-то мазью. Он хотел сначала разорвать деда, но внутренний голос и воспитание говорили ему: «Сам просил, сам просил!»
Одевшись, шатаясь, не сказав ни слова, он вышел, держась за штакетник, за ворота и глубоко вобрал в себя воздух. За наличником дедова дома от ветра где-то спрятался воробей, он кричал: «Чив – чив, чив – чив».
– Точно, – сказал пациент, – чуть жив, чуть жив.
Он почувствовал, как байкальский ветер пахнет чистым морозным бельём, солнце пробило утренний туман, белые буруны волн улеглись, а листву, которую гнал ветер, он давно хотел набрать жене на осенний гербарий. Он бросился подбирать жёлтые и красные листья, прохожие улыбались, а в нём рождались стихи:
Нам трудно жилось этим летом,
Нет в лете ни капли любви…
«Буду читать жене пока она в постели. И всё хорошо: жизнь удалась, ребятишки, они – шалуны всегда, у Балабешкина все равно выиграю, съем всю жареную рыбу и похвалю хозяйку, Коневу скажу: «Давай, мой друг, за Победу!» и выпью полстакана спирта. Он зашел в вино-водочный, очереди уже не было.
– Девушка-красавица, – он обратился к той же продавщице, – любимая, бутылочку коньяка!
Девушка расцвела в улыбке, подавая ему коньяк.
– Вот видно сразу, что вы в настроении, – и добавила, – не надо печалиться…
А Николай Иванович пошёл к деду. «Надо отблагодарить старика», – говорил он сам себе.
И до сих пор ходит, правда теперь к сыну старика, тот тоже лечит от многих заболеваний.
Молотков А. . 01.10.2025 г.
