открыто снаружи, свет проникал всюду, можно было увидеть все детали обстановки. Угол был пуст, значит, тело убрали. На что рассчитывали, ведя его в ту же комнату? Шок? Страх? Ужас? Всё уже пережито было когда-то, теперь – молчаливая решимость терпеть до конца и виду не подавать, что струсил. Так же бесцеремонно, за шиворот, его отволокли в зал к хозяину. Тот был в ночном халате, с добрым лицом и усмешкой на губах. Вид Остина ему понравился, испытующе взглянув тому в самую душу. Юноша глаза не отводил: ни резко, ни подобострастно, без вызова – он спокойно выдерживал пристальный взгляд.
– Вижу – не врал, – задумчиво протянул хозяин, – а вот ведь какое дело, – продолжил он с издёвкой, – отпущу, так ты к врагам моим побежишь. Не так ли?
Ещё раз посмотрел в глаза пленнику и вздохнул.
– Ладно, иди. Не к месту разговор, сейчас другое дело у меня, потом продолжим.
Щелчком дал понять, чтоб забирали, и пленник снова очутился в своей конуре. На этот раз на столе стояла миска с едой и хлеб. Остин устало плюхнулся на стул. Стражник ушёл, щёлкнув снаружи замком.
За пленником долго не приходили. В соседней комнате никого не было видно. Из дыры выглядывала часть оконца, крохотное как чуланное, и виден был стол, немного напоминавший стол в его комнате, но с вделанными подлокотниками. Остин не понимал их назначения, но смутно догадывался – это ещё одна пыточная комната, но в ней другие методы воздействия на пленных. « Кто враги у этого безжалостного человека? Горы трупов – это, несомненно, его рук дело и его солдат, таких же безжалостных как их хозяин». В размышлениях сутки прошли быстро. Никто его не потревожил за всё это время. Тихо было в соседней камере, за дверью не слышалось голосов и топота. Проснулся юноша от тревожного чувства. Ещё было темно, но ощущалось приближение утра. Он успел встать с лавки и умыться, как грохот послышался отовсюду. «Вернулись, – пронеслось в голове Остина, – сейчас начнётся». Начало не заставило себя долго ждать: стоны, крики людей, ржание лошадей – всё было будто рядом. Его не тревожили, пока шум не угомонился. Затем, по старому сценарию, его поволокли в комнату, но теперь Остин узнал в ней ту самую, которую разглядывал из дыры в стене. Она оказалась ещё более зловещей, чем прежняя пыточная. Здесь было всё: долота, зубила, инвентарь для вытягивания жил и многие другие приспособления, не дававшие возможности, попадающим сюда несчастным, сохранить веру уйти отсюда живыми. Так и оказалось, но пытали, на сей раз, не его. Бедным-несчастным оказался воин, чужой или свой было трудно разобрать, так как Остин не знал ни тех, ни других, только предположил, что это был чужой. Тому для начала выбили зубы, рвали мышцы кусачками, забили полный рот осиновой корой, подожгли и спрашивали. Вопросы задавали едкие:
– Кто ты, осиновый рот? Смеёшься над нами?
И уже над умирающим восторженно орали:
– Бей! (мат) Бей, если можешь!
Хохот не смолкал. Веселились даже, когда тот умер. С третьим делали чудовищную пытку. Казнили всеми способами, не давая умереть. Глумились над покойником: резали уши, нос, челюсти раздвигали, совали грязь, осколки стекла. Второй пленный умер до пытки – раны были смертельные, его труп валялся, об него спотыкались, и это веселило ещё больше. Остина не замечали: он не был игрой победителей. Широко открытые зрачки давали понять – парень в шоке. Вода, которой ему плеснули в лицо, не помогла. Так бы и остался стоять, если бы не окрик, послышавшийся сзади. Всё это время незамеченный, в углу, в своём кресле, сидел хозяин – барон, как узнал Остин впоследствии.
– Эй! Сюда!
Палач в мгновенье ока развернул юношу в сторону своего господина. Сам Остин не смог бы и головы повернуть, не то чтобы повернуться всем телом.
– Что молчишь?
Остин хотел бы, да не мог сказать ничего, даже звука, простого мычания не мог издать.
– Отведи его, – приказал хозяин, – да напои как следует, с ума, похоже, спятил.
Муки на этом не закончились: его уложили на лавку, открыли рот лезвием ножа и влили вина столько, что юноша чуть не задохнулся. Но не этой цели добивались мучители – они поили его до тех пор, пока тот не потерял сознание. Что было дальше, Остин вспоминал с трудом: что-то говорили, ходили вокруг него, били ладонями по голове, но было ли это на самом деле, или это было бредом пьяного человека – в точности сказать он не мог. Когда очнулся – было утро, тревожное состояние не прошло. Голова не болела, память восстанавливала все события прошлого дня, но было какое-то отупение: вроде это не он был свидетелем жестоких казней, кто-то другой был на его месте. Тело заныло, захотелось плакать, но глаза были сухие, и плач раздавался где-то внутри: тело содрогалось от рыданий, но слёз так и не было, лишь глухой вздох, повторяющийся снова и снова. Если бы его сейчас схватили и подвергли мучениям, он бы обезумел. Сознание боролось изо всех сил и стало побеждать, когда за дверью раздались голоса. Шли к нему или в соседнюю камеру, но топот постепенно стих. За стеной тишина не нарушалась. «Здесь стоят», – решил Остин. Рыдания в груди успокоились, он пришёл в себя полностью, смог размышлять о происходящем. Теперь ясно: за его дверью стоят люди, но нет никаких догадок, с чего бы им стоять, когда его жизнь полностью в их власти. Но двери так и не открылись, шаги стали удаляться, пока не стихли. Разговор в коридоре навёл на мысль: а что если он, никому не нужный, всё же нужен? Здесь не привыкли церемониться с чужаками – это он вполне усвоил, а его отходили после шока, странным образом, но ведь помогло. Сейчас ни в чём он не был уверен – надо ждать, обязательно всё прояснится.
Хозяин имения не простой человек, если бы только жители посёлка были с ним более откровенны, предупредили хотя бы, но нет, отправили в путь, не сказав ни слова про осторожность. Что теперь обижаться – сам лишний раз не хотел надоедать расспросами, а им, простым людям и невдомёк, что жизнь их гостя окажется на волоске от смерти. «Молчуны сами чего-то боялись», – заключил про себя Остин. Свечерело, его по-прежнему не тревожили. Настала ночь, спать больше не хотелось. Остин сел на лавку и сжал голову руками: «Вот так бы закончить жизнь, уснуть – ведь как устал!»
Тишина не нарушалась ничем, только слышалось едва различимое попискивание: «Или у меня это в голове? Нет, точно – слышится уже громче, и это не животное, ни человек, – будто осенило, – да это пила! Кому понадобилось работать пилой ночью? Не его ли вызволять думают? Может, есть другие пленники, о которых ему неизвестно? Их убивают мучительно и зло, не истязая неволей. Он – другое дело, его рассказ правдив, навеян тайной. Может, это остановило мучителя от расправы над ним?» К утру писк прекратился, и уже стало казаться, что всё это почудилось. Стук за дверью подсказал – за ним пришли.
– Идём.
Его вёл человек небольшого роста, немного странноватый, и чем-то походивший на карлика, их Остин видел в цирке, куда в детстве его водили взрослые, но роста этот немного большего, хотя сходство несомненное. Походкой вразвалочку, он шёл впереди, пленник едва плёлся сзади: ноги почему-то не слушались. Дошли до комнаты хозяина, карлик в дверь не вошёл, подтолкнув вперёд юношу, и закрыл за ним дверь. Остин оказался в знакомом уже зале, устланным большим ковром. Хозяин почти лежал в своём кресле, закинув ноги на стол. Это был уже не тот жестокий мучитель, которым Остин запомнил его в последнюю встречу. Лицо, ничего не выражавшее, было безвольным, уголки рта опущены. «Пьяный?» – мелькнула догадка, но нет, бодрым, трезвым голосом тот начал:
– Здороваться не учили?
– Учили, – ответил юноша, потупясь.
– То-то. Ну, да я не о том. Помнишь треск вражьих костей?
Остин кивнул.
– Слов моих никогда не забывай: если ты друг – прошу в гости, – при этом на губах мелькнула усмешка, – а врагу у меня только такой приём. Знаешь, кто я? – хозяин внимательно всмотрелся в юношу.
Тот мотнул головой.
– Я местный барин, хозяин над всеми этими землями, – гордо запрокинув голову, он продолжал, – тебе не ведомо моё имя?
– Нет.
Упрямо подтвердил Остин.
– Так не доверяют тебе люди, выходит? – он снова усмехнулся и продолжал. – Ты не юнец уже, но и мужчина, – он произнёс, – а! – и при этом, махнув рукой так, будто говорил: «слабак». – Но выдержал, не сломался, голову не потерял – уже хорошо, – теперь усмешка не сходила с его губ. – Ты пленник?
Остин молчал, но смотрел прямо.
– Ты пленник? – уже настойчиво повторил хозяин.
– Да, – сдавленным голосом произнёс Остин.
– Хорошо. Пусть будет по-твоему, но жизнь я тебе оставлю, – он задумался, пожевал губами, как делают старики, и продолжил, – я не казнил многих, те сами сдохли, – и он зло рассмеялся, – но я умею миловать, умею, – сменив позу в кресле и, опустив ноги со стола, сказал, – ведь как мои враги хотят? Чтоб моя земля стала их, твоей, – он снова посмотрел с прищуром в глаза Остину, – его, – он махнул рукой в сторону, – а мне по миру, как ты, идти или побьют, как я их, ты видел, – молчание длилось недолго, хозяин что-то обдумывал, потом резко спросил, – служить пойдёшь ко мне? Не торопись, подумай. Не этим живодёром, – он кивнул в сторону воображаемого палача, – а тут. Обучу, чему надо, будешь должности исполнять, а то ведь самому тяжело справляться. Ты сможешь, – окинув ещё раз Остина взглядом, не терпящим отказа.
– Попробую, – тихо, но уверенно сказал Остин, – быть вам полезным.
– Хорошо. Не юлил. Попробовать нужно, сам сказал, вот и пробуй.
Через минуту добавил:
– Сегодня ты мне не нужен. Иди, спи, ешь, оденься как следует. Завтра позову, проверю, на что годишься.
Махнув рукой, указал юноше на дверь. На этот раз без пинков и толчков его повели по коридору в другое помещение – просторное, светлое и убранное по-светски, даже зеркало виднелось в углу.
– Будет, что приказать? – карлик уже тоном слуги спросил нового хозяина.
– Нет. Иди.
Дверь тихо закрыли снаружи. Да, он всё ещё пленник, но уже почётный. Проверки будут следовать одна за другой, в этом Остин не сомневался. Как держать себя с хозяином, он уже знал.
«Комната как комната, – подумал Остин, – но в ней было ощущение чего-то особенного, что придавало ей признак враждебности». Осмотрев её более внимательно, заметил на стене, по виду – пятно, но вглядевшись, различил глаз, он тут же исчез, заметив на себе пристальный взгляд юноши. Стена стала ровной, без «пятен».
От наблюдений Остин не был защищён нигде: в ванной и туалетной комнатах зияли дыры, уже ничем не скрываемые. Здесь, видно, любили наблюдать за всеми гостями, а он был всего лишь пленным. День ушёл на приведение себя в порядок: долго умывался, причёсывался, глядя в зеркало, от которого отвык за время странствий по этому миру. Вид он теперь имел взрослый, но худоба мешала в это поверить: широкие плечи были обтянуты кожей и лишь «тяжи» под ней говорили о наличии мышц. В целом,
