8.Варвара с Варварки
Две недели Юра провалялся дома, с тоской ожидая, что вот-вот - стоит ему только выйти из подъезда и все будет кончено, нож под ребро или пуля в лоб. Но шли дни, и как он ни пытался, осторожно выглядывая в окно, заметить что-нибудь подозрительное во дворе, все было как обычно. Матери сказал, что у него отпуск, что после отпуска будет искать другую работу, что может быть, осенью вернется в институт. В общем, старался успокоить ее как мог. Мать работала посменно на хлебозаводе, иногда возвращалась очень поздно или с ночной смены очень рано. Пробовал что-то писать, – выходило все как-то пошло, неубедительно. Разобрал свои архивы, половину уничтожил.
Телефон молчал. Матери звонили подруги, его же никто не спрашивал. Наконец, он решил, что его каким-то образом забыли, сочли погибшим, может быть. Тем более, что куртка, в которой он попал домой, вернее, в которой его доставили в пьяном виде, оказалась совсем не его, а в его оставленной там, в ту ночь, была записная книжка с его именем на обложке. Словом, через две недели он стал осторожно выползать на улицу, на всякий случай, сжимая в кармане «тэтэшник».
Дальше, больше. Устроился на тот же хлебозавод, – мать ходила к начальству, поплакалась. Теперь он развозил по определенному маршруту свежий, горячий хлеб, ругался с грузчиками, и даже начал заигрывать с молоденькими продавщицами в булочных.
Так прошла зима, и март с апрелем. Майские праздники…
Нет, все же случилось. Случилось 8 мая. Разбирая у себя на столе завал бумажный, вдруг нашел листок с номером телефонным, и когда разобрал каракули, вдруг, неожиданно для самого себя, заволновался, задергался. Вспомнил все. Вспомнил, как тащился тогда по лесу, а потом по какой-то дороге укатанной, скользкой, мимо каких-то домиков садового кооператива или товарищества, как их теперь обзывают. Как с одной стороны его волок под руку Сашка, а с другой, тоже скользя и пару раз, падая, на высоких каблуках… с диким именем Варвара, но которая…
И вот листок с телефоном. После цифр буквы раб. и … Варвара.
Вспомнил, что девки были там, путаны с Тверской. Сторонился он их, как заразу какую. А тут, вдруг, не удержался, набрал номер телефона. И даже в пот ударило.
- Слухаю. Магазин эта. Ково вам? – голос старушачий, и слышно, будто в соседней комнате.
-Варвару можно?
-Варьку-то. А че ж, можна… - закричала куда- то громко, трубку от себя не отнимая – Варька, тоби звонять, ходи сюды.
А издалека голос звонкий: «кто там меня. Иду» - и шаги по коридору, и грохот трубки об стол, и тот же голос старухи ворчливый: «кто ж его знат, кто, должно жаних».
-Да. Я слушаю. Кто это?
-Здравствуй, Варя. Это Юра – и пауза зависла звонкая, бесконечная.
-Юра… - и совсем тихо, - я думала, что не позвонишь, почти четыре месяца прошло с того…
-Понимаешь, телефон твой, только сегодня нашел.
-Я ждала…
-Правда?
-Ну, правда, а что? Ты как сам?
-Да, все хорошо. Может, встретимся?
-Давай… завтра. Я завтра до трех работаю. В три подходи. Ах, да, ты же не знаешь. Магазин продовольственный на Варварке. Прямо на углу. Я выйду. Извини, очередь у меня в отделе, побежала. Завтра, в три.
Соображал долго, где находится эта самая Варварка. И как назло карты Москвы дома нет. Все же выяснил. Подумал еще, что этим козлам в городской думе делать нечего, как улицы переименовывать. Чем им Степан Разин помешал – переименовали в Варварку, а впрочем, ладно, черт с ними. И, потом, даже как-то… Варвара с Варварки. Есть в этом что-то, определенно.
***
Утром проснулся рано и до двенадцати слонялся по квартире. Потом залез в гардероб и достал черный костюм-тройку. Мать удивленно посматривала. Костюм стал немного тесноват – одевал его на выпускной вечер в школе, потом, когда в институт поступал, потом… да, пожалуй, и все.
-Далеко собрался? – мать в дверях. Не удержалась, спросила.
-Так праздник же, поброжу немного.
-Только не сильно поздно - как маленькому, а сама в уголках губ улыбку прячет, - и не сильно…
-Все нормально будет, мать. Завязал я. Все. Пошел я. И… и, с праздником тебя.
Поцеловал в лоб, чего давно уже не делал и вышел. Мать уже в вдогонку, как-то даже игриво,
- А надушился-то, надушился, прямо как клумба цветочная… - и совсем уж тихо, дверь входную запирая, - ну и с Богом, дай-то Бог…
***
Варя выскочила из магазина без чего-то три и посмотрела вокруг. Осталось у нее в памяти с зимы куртка военного образца и только. У подземного перехода стоит в черном костюме с галстуком, еле узнала в нем того, пьяненького. Узнала и вдруг почувствовала себя как-то неуютно. Вероятно оттого, что сама была в джинсах, кроссовках и трикотажной старенькой сиреневой кофточке. Но тут же скомандовала себе: «а-а-а, по барабану все» и подошла
- Привет. Пошли – а про себя хмыкнула, что хорошо хоть цветы не догадался купить, сейчас смотрелась бы с букетом, не зная, куда его девать.
Поднялись к Политехническому музею мимо мрачного здания бывшего ЦК КПСС, свернули на Марасейку. Праздничной толпы особой не было, вероятно, основной народ из центра уже по домам праздновать пошел. Пока дошли до Чистых прудов как-то не получалось разговора, чувствовалась какая-то неловкость. О зимнем «приключении» вспоминать не хотелось, нужно было время, чтобы привыкнуть, привыкнуть к новому восприятию человека, идущего рядом.
Наконец, уже на бульваре, Юра купил мороженное, они присели на скамейку и разговорились. И только здесь, сидя на скамейке, Юра по-настоящему разглядел Варю. Открытое лицо, челка чуть в рыжину реденькая до тонких темных бровей, носик остренький, глаза на солнце чуть зеленоватые. Так он себе ее и представлял. Нет, не зимой, а может несколько лет уже. Фотографию-то «невесты» своей, которую показывал друзьям… Он даже не помнил, где взял. Может, просто нашел и все.
-Вон в том доме я раньше жил с мамой. Коммуналка была на третьем этаже. Вон те окна, со стеклопакетами.
-Чудной дом. Зверюшки разные налеплены. Мне нравится.
-А потом, пока в армии был, скупил какой-то, расселил кого куда. Теперь вот, в Чертаново. За чертой, или черте где, может быть.
-Я была у тебя дома.
-Когда? А, ну, конечно же, забыл. Скажи, Саша он… ты его видишь?
-Не-а. Как появился, так и исчез. Этот принц, он может – и нахмурилась.
-Ты извини, давно его знаешь? Ты с ним?..
-В детдоме вместе росли. И все. Устраивает? Э-й, смотри, мороженое на брюки капнул. Платок есть?
И вот это, казалось бы, совсем маленькое «происшествие», вдруг сблизило. Через пять минут им уже обоим казалось, что знают они друг друга целую вечность, можно сказать, с пеленок. И было им абсолютно наплевать, что один, быть может, бандит там или гангстер, а другая – с панели, «интердевочка». Это не имело ровно никакого значения, потому что вдруг почувствовали в другом человека, которого им так не хватало до этого дня.
Плотину прорвало, и они заговорили, торопясь высказать что-то самое главное, важное, хотя говорили о каких–то пустяках, глупостях, перебивая друг друга и не вникая в смысл услышанного. Куда-то шли. Где-то сидели за столиком, пили кофе и жевали бутерброды с сыром, потом… По дороге, Юра снял галстук, сунул его в карман и почувствовал себя, совсем хорошо.
Чуть опомнились часа через два только, когда неожиданно очутились в Сокольниках, в парке.
В глубине парке на маленькой эстраде развлекал народ массовик-затейник, в меру пошловатый толстячок с широкой лысиной и длинными лохмами до плеч. На скамейках сидело несколько уже «хороших» ветеранов с медальками, старушек в теплых, несмотря на теплую и солнечную погоду, кофтах, родителей с ребятишками. Варя с Юрой пристроились на последнюю лавочку чуть отдохнуть перед новым «марш-броском». Разговаривалось им хорошо только на ходу.
Начало мая было очень теплым. И теперь солнце светило радушно, листья на деревьях еще не успели потемнеть от пыли, одуванчики за детской площадкой неподалеку желтеньким ковриком устилали лужок.
Маленькая светловолосая пигалица лет двенадцати в коротенькой юбочке в микрофон пропищала поздравление с праздником ветеранам и стала читать стихотворение. Рядом с невысокой, по пояс эстрадой стояла ее родительница, подсказывая слова, а родитель, поблескивая от удовольствия небольшой лысинкой на затылке, снимал это «действо» на камеру. Одной рукой девчонка судорожно сжимала микрофон, а второй старалась прикрыться от солнца, бьющего ей в лицо. Голос девчоночий был взволнован, видно было даже, как одно остренькое коленко
