7 мая 2005 года, Красноярск, улица 2-ая Брянская, однокомнатная квартира на первом этаже типовой пятиэтажки, 10 часов 15 минут по местному времени.
Иван Егорович Качемихин давно встал, в пять утра. Раньше, бывало, валялся и до девяти, а то и до десяти часов; но как умерла в прошлом году жена — сдал крепко. Спал урывками: то сердце давит, то спину ломит, а то и вовсе навалится что-то гнетущее, придавит до удушья. Словно говорит: хватит, пожил, восемьдесят лет уже, зажился ты, Ваня, - норму давно перевыполнил, пора. Сын звал переехать к нему — отказался: не хотелось стеснять, да и просто очень часто появлялась потребность быть одному, в тишине — так и сидел порой часами. Вот и сейчас.
Загудел мобильник. Очнулся, долго искал глазами чёрный прямоугольник.
- Деда, привет! Ты, как всегда, бодрствуешь уже? — Алёнка, внучка. Студентка, на четвёртом курсе биологического, недавно замуж вышла; Костя, муж, на стройке сварщиком. Живут на съёмной.
- Привет, внучашка! Это вы, молодые, дрыхните до полудня, а нам, старикам, жизнь проспать совсем не в тему.
- Ну, начинается возрастная дискриминация. Вам, старпёрам, лишь бы на молодёжь гнать, прям вот такое у вас удовольствие. Ладно, деда, мы через пару часов за тобой заедем — и на дачу. Лады?
- Слушай, Алён, - замялся несколько. — Я нынче не поеду с вами, дома останусь.
- Вот те раз! Что такое? Сердце опять?
- Нет. На парад хочу сходить.
- На парад? Во как… Дед, тебе же всякие такие мероприятия всегда до фени были. С чего вдруг?
- Ну, юбилей всё же… Да и техника военная там будет, впервые. Вот и решил…
- Странно… Дедуля, что-то мне твой голос не нравится. У тебя точно всё в порядке?
- Кровь из носу, зуб даю!
- Ну смотри. А то звони.
Поставил чайник. Густо заварил. Налил крепкого, выпил кружку без сахара. Мобильник.
- Пап, ты чего — забастовку объявил? Алёнка говорит, что на парад собрался, - сын Дима. Пятнадцать лет отработал токарем на машиностроительном; когда там совсем худо с деньгами стало — перебрался к частнику. Сейчас остались вдвоём с Людмилой, женой, в трёхкомнатной «хрущёвке» - Витю, младшего, забрали в армию.
- Да, собрался. Юбилей, ну и техника всякая там будет.
- Слушай, пап, а ведь интересно. Пожалуй, нам стоит приехать, посмотреть. А чего: Костик свою «копейку» подшаманил, она у него теперь летает, ласточка.
- Перестань, Дима. От дачи полтораста вёрст, дорога как после бомбёжки. И надо вам это? Лучше с Костиком крышу на веранде замените, а то уже ручьём течёт. Раз три выходных подвернулось.
- И то верно. Ладно, сходи, вспомни военную молодость. А то, может, всё же с нами? Люда, вон, и наливочку твою любимую приготовила.
Донёсся голос Людмилы: «Дядь Вань, по новому рецепту, высший сорт».
- Наливочку попробую. Обязательно. Но чутка позже.
Только отключился — снова звонок. Алёнка.
- Дед, у тебя точно всё хорошо?
- Точно. Ты чего разволновалась, внучашка?
- Да так. Странно что-то… Ну смотри — чтоб всё хорошо было. Не забывай: я тебя, деда, очень люблю.
- И я тебя, Алёнка. Очень, очень…, - голос дрогнул.
Отключился. Вытер слёзы. Сел в кресло и долго сидел недвижим, обхватив голову.
9 мая 2005 года, понедельник. Красноярск, площадь Революции, военный парад, 10 часов 46 минут по местному времени.
Только что проехали транспортно-заряжающие машины ЗРК С-300 и теперь медленно двигались артиллерийские системы залпового огня «Ураган». И когда первая машина проехала мимо трибуны, из толпы зрителей, отодвинув стойку ограждения и что-то сказав милиционерам в оцеплении, вышел человек, встал на пути движения. Старик в военной форме времён той войны: выцветшие солдатские гимнастёрка и штаны, стоптанные сапоги, пилотка; на груди награды.
- «Первый», я «Ураган-1», на пути ветеран какой-то. Не по сценарию, что делать?
- Вижу. Спокойно, самый малый. Сейчас решим.
Два человека из оцепления скорым шагом, но без суеты, направились к нарушителю сценария. Не успели.
Первый «Ураган» был метрах в пяти от старика, когда тот вскинул руки и крикнул: «Будь проклята война! Долой оружие!». Затем сдёрнул с головы пилотку и бросил её перед машиной. Блеск огня, а затем облако дыма скрыло всё происходящее.
11 мая 2005 года, среда, УФСБ по Красноярскому краю, 10 часов 30 минут по местному времени.
Екатерину Воронцову всегда ставили на странные, щекотливые дела, когда силовое давление вряд ли даст результат; когда нужен другой подход — нужен скорее психолог, а не следователь. Воронцова подходила на эту роль вполне: миловидная женщина тридцати восьми лет, мягкий голос, располагающая улыбка. Сейчас был именно тот случай, когда всё это понадобится.
Иван Егорович Качемихин, восемьдесят лет. Семнадцати лет ушёл добровольцем на фронт: два тяжёлых ранения, медаль «За отвагу», орден «Красной звезды». После войны много лет работал в городском коммунальном хозяйстве электриком, слесарем, сварщиком. Восемь благодарностей, одиннадцать премий за рационализаторство, изобретения; одна так и называется - «Золотые руки». Психически совершенно здоров — показало обследование; и раньше никаких отклонений не выявлено. И вот этот странный спектакль: продуманный, подготовленный, о чём говорит самодельный взрывпакет, умело спрятанный в пилотке, - ну да, «Золотые руки»… Убить, конечно, никого не хотел: той пиротехникой не то что убить — ранить никого нельзя. Хотя парни в «Урагане» испугались не на шутку, да и командующий парадом имел бледный вид. И ведь как хитёр старый: сказал милиционерам в оцеплении, что по сценарию должен выйти и как представитель того военного поколения отдать честь новому российскому оружию.
Ввели Качемихина. Воронцова, отпустив конвойных, указала на стул.
- Садитесь, Иван Егорович. — И чуть улыбнулась, - располагайтесь поудобнее, я думаю, разговор у нас будет долгий.
«И что же ты за птица, Качемихин, Иван Егорович? Что случилось в твоей седой голове, что тебя так переклинило?» - несколько секунд молча смотрела на сидящего напротив. Перед ней был невысокий худой старый, видно что нездоровый, человек; но годы не сгорбили — сидел прямо. Лицо морщинистое, с желтизной, однако глаза — вовсе не стариковские: живые, со смешинкой.
- Я следователь управления федеральной службы безопасности по Красноярскому краю Воронцова Екатерина Александровна. Мне поручено, Иван Егорович, разобраться в том… происшествии, что случилось девятого мая на параде. И я честно признаюсь, Иван Егорович, что ваш поступок для меня тупик. У меня нет никаких версий по этому поводу. Совсем нет. И я буду очень признательна, если вы мне поведаете истинную причину вашего поведения. Поверьте, я хочу знать правду, прежде чем принять какое-то решение.
Качемихин некоторое время молчал, опустив голову. Потом внимательно посмотрел на Воронцову, улыбнулся.
- Хорошо, Екатерина Александровна, я скажу вам правду. Только вот поверите ли? Но это будет правда, единственная.
Старик откинулся на спинку стула, потёр лоб, как бы собираясь с мыслями.
- Трое нас было, закадычных друзей: Миша Самушко из Полтавы, Витя Горбатёнок из Витебска, и я, сибиряк. Сдружились крепко — военная дружба, это знаете…, ну, сейчас и не объяснишь, пожалуй. И вот тот день хорошо запомнил — было десятого апреля сорок пятого. Сидели мы на берегу Одера, там ещё местечко рядом, Блайен зовётся. Размечтались на привале. О мирной жизни мечтали, и в том числе представляли, как страна в будущем победу в этой войне — а победа вот она, рядом! — отмечать станет. И не сомневались: будет это настоящий антивоенный карнавал, в конце которого соберут в кучу макеты всякого оружия и военной техники, да и зажгут, скажем, на Красной площади. Ничуть не сомневались в этом. Так обрыдло, так до ужаса надоели все эти пушки-танки. Да и подумать нельзя было, что после той дикой бойни, что случилась, люди снова возьмутся за оружие…
Старик замолчал, тяжело дыша. Воронцова, подождав, спросила осторожно:
- И что из этого следует, Иван Егорович?
- Что следует! — вскинулся Качемихин. — Да мне в страшном сне не могло присниться в первые годы после войны, что нынче по площадям городским в День Победы пойдут танки, артиллерия, ракеты повезут; в телевизоре от радости захлёбываться будут, и у народа восторгов полные штаны. Люди, вы очумели! Скоро детишки в военной форме маршировать начнут, на уроках автомат разбирать-собирать будут. Ведь известно, чем весь этот угар кончается, - войной кончается: миллионы трупов, пустыни вместо городов… - закашлялся, захрипел, повалившись на стол.
Воронцова подала воды.
- Успокойтесь, Иван Егорович. Мне понятны ваши слова, я верю в вашу искренность. А ваши фронтовые друзья — живы?
- Нет. Восемнадцатого апреля при штурме Зееловских высот — было такое событие в истории войны — так вот, накрыло нас всех одним снарядом, Мишку и Витька убило, а я вот живой, год по госпиталям-больницам, но живой остался…
- Извините. Понимаю, тяжёлые воспоминания. — Воронцова встала, прошлась по кабинету, обдумывая: как не испортить сложившийся разговор. — И всё же, Иван Егорович, я вот вижу, что все ветераны, помнящие войну, приветствуют парад, рады нашему новому оружию.
- За всех не надо говорить. Особенно за тех, кто в земле лежит, - не возразят. А так — да, многие бесовщину эту военную приветствуют. Особенно те, кто не воевал. Кто не видел оторванные руки, ноги, головы; не видел жуткий плач пятилетней девочки над убитой матерью; не видел поле, засеянное мёртвыми телами; не видел реку, красную от крови, чёрную от трупов…
Старик отвернулся, помолчал. Потом продолжил с усмешкой.
[justify]- Сосед у меня в подъезде есть, моложе меня, на фронте не был. Так вот он сейчас всё с Америкой воевать собирается. Клянёт её на чём свет стоит. Я его спрашиваю: «Тебе-то чего Америка сделала?». А он: «Ну как — она же на нас напасть хочет, богатства наши захватить». Я ему: «На черта ей наши богатства, она и без них неплохо живёт. А нападёт, устроит ядерную войну — и что? Пусть даже победит — что с того? Пол-Америки, а то и больше, - разгромлено в хлам, мертвечина; богатства наши, за которыми она погналась — взорваны, отравлены. И нужна Америке такая победа?». Сосед смотрит на меня, как на врага народа: как это — русский человек, а с