Расступалась мгла, и казалось: небо вдыхает и выдыхает её (ещё не здоровое, ещё заражённое). Расступилась… вовсе исчезла – втянуло небо в себя её без остатка, не очернившись при этом в глубине своей (выздоровело наконец), отчего и путнику, и коню его верному дышать сразу легче. Разрывался крепчающим ветром туман… пока прочь не унёсся, точно белая рубаха с великана сорванная. И горизонт, умывшись им, просиял.
Давно уж не было никакого пути, но теперь само солнце путь указывало… Давно травы не звенели, давно прибрежные не шуршали пески, морская даль с небесною далью давно не сливалась… Где и когда были такие свежесть и свобода, такая благодать?.. Был ли родной край настоящим?.. Или по-настоящему родным?.. Или только теперь перестал он сниться?
Сверкало и то, что вблизи, и то, что вдалеке… сверкали песок и море – будто бы костёр гигантский взорвался в вышине и искрами их осыпал. Бесконечною чередою накатывали на берег гребнистые волны пенные, раскачивая и нося туда-сюда лодку неприкаянную. А в другой стороне гора высилась, с которой смотрел вниз замок, белизной сияющий (какой прежде мог только грезиться).
Не выглядел, впрочем, замок одиноким, как в грёзах (и возле него, и на извилистых тропах, его опоясывающих, людей было много), - как будто бы совсем другим он был… Но не придётся уж выбирать между ним и катящимися из далёкой дали, в мечту былую зовущими волнами. Ибо в одночасье близкое далёким стало, а далёкое – близким. То не просто мир снаружи засверкал, но внутри счастьем неведомым наполнился.
- Жди меня здесь, Кануко! – говорит странник другу своему.
Выталкивает лодку он на воду, садится в неё. Лихо и безоглядно прочь на вёслах уносится – с чувством (или вопреки чувству), что не вернётся уже никогда.
Возвращается: вёсла в покое, море само его несёт. На берег лодку вытащив, к камню её привязывает. Но что-то случилось с ним там, вдалеке: глаза теперь иные у него и взгляд иной.
Ржёт конь, хозяина своего не узнавая, отступает перед ним.
- Ну, что ты… - говорит, похлопывая его по шее, странник. - Воротились мы! Закончились наши странствия!
Навстречу люди идут и все как один дружеское слово приветственное молвят. Помнится, было нечто подобное уже… несчастные жители Галаметы его приезду радовались (правда, умалчивает память о том, какая история произошла тогда и что не один он был, а с друзьями). А у самого замка, сидя на каменной скамье, ждёт его (как будто сто лет прождал) тот, кого хорошо знал он когда-то.
- Здравствуй, Крэг, странник грёз!
Улыбкой озаряются лицо морщинистое и глаза впалые, и, со скамьи встав, исхудалый дряхлый старик тотчас в молодого преображается.
- Подумалось, ты учитель мой: так ты был схож с ним, - говорит ему Крэгволот. – Но коли ты не он, как же мне приветствовать тебя?
- Имена ни к чему здесь; добрым человеком меня назови, - отвечает ему встречник (не иначе, судьбою посланный). – Учитель твой помер – и перед смертью выглядел, как я только что. Мне лишь хотелось напомнить тебе о нём… Но не скажешь ли, где пересеклись пути ваши и чему он учил тебя?
Спрашивает, но не с тем, чтобы ответ узнать, – ибо, кажется, и так его знает…
Озирается Крэгволот, вспомнить пытаясь. Взгляд его на гитару наталкивается… Ответ явно в ней заключён, но, как вещь в себе, молчит она… как будто не принадлежит ему больше… как будто и не принадлежала никогда.
- Что ж, добрый человек… может, ты знаешь меня лучше, чем я сам… - молвит Крэгволот.
- Пойдём же, - говорит встречник ему, широкий жест делая, - покажу тебе жилище твоё!
И вновь грёзой наяву предстаёт перед ним замок: светлый и открытый (а стало быть, чуждый) снаружи, но величественно-мрачный и отрешённый (а стало быть, близкий по духу) внутри.
- Знаю, ты бы не хотел впускать в свою жизнь людей – кроме тех, кто тебе дорог, - говорит Крэгволоту встречник. – Поэтому он таков, каков есть, и он – твой! С возвращением домой, Крэг!
- Я бежал от мира – так как был в нём причиной зла, мечтал найти место вдали от всех, чтобы, возможно, когда-нибудь понять, кто я на самом деле… чтобы похоронить своё тёмное прошлое…
- Но вместо этого ты вернулся в мир… и тебя удивляет спокойствие, с которым ты принимаешь это. Всё потому, что ужасы твоего прошлого – это сны, навеянные кем-то. Ты верил в них как в явь. Но истинная явь ныне перед тобою, и бежать от неё нет нужды, - говорит Крэгволоту встречник. – Ты, друг мой, всего-навсего проснулся.
- Что делал я там, вдали?.. – глядя из окна на море, говорит Крэгволот, и голос его звучит расслабленно. – Что-то понудило меня сесть в лодку... Что это было?.. Чувство такое, будто нёс я некую тяжесть… долго нёс… и сколько бы ни было во мне силы, она постепенно изводила меня. Но вдруг понял: настала пора, которой ждал, настала пора сбросить её с себя.
- И спрашиваешь, и отвечаешь. Хотя мне есть, что к этому добавить… Там, вдалеке, где были только ты и море, ты избавился от огня, что долгое время терзал твою душу. Избавившись от огня, избавился от вражды и от преследующего тебя прошлого.
А потом, изучая взглядом Крэгволота с ног до головы (словно в последний раз его видя), встречник молвил:
- Удивительно лицезреть такого богатыря! Сколько же в тебе силы и выносливости! Пожалуй, никто в мире не смог бы сравниться в этом с тобой. Твоя плоть – живая крепость, которую многие пытались – и довольно отчаянно, - но не смогли разрушить. Только время всё равно всё разрушает, и дарованная тебе сила творит чудеса лишь в совокупности с молодостью. Она была нужна, чтобы пройти сквозь сны, не поверить прежде времени в собственную погибель… она была нужна, чтобы однажды проснуться. Но какая нужда в ней нынче, когда это наконец случилось?!
- Коль моя сила покинет меня… - озираясь, с тенью неуверенности отвечал ему Крэгволот, - а мои враги узнают об этом…
- Тебе нет-нет да ещё верится во вчерашние сны… разумеется. Здесь, где все люди сёстры и братья – без семени вражды внутри себя, не может быть никаких врагов, Крэг.
Коснувшись груди Крэгволота, встречник продолжал:
- Ты так привык к огню… слишком часто сердце твоё вспыхивало и пламенело… Разрываться меж огнём и водой - такой была твоя жизнь. И подпитываемый вездесущей враждою огонь обыкновенно брал верх…
- Но было и другое… - как будто что-то вспомнилось Крэгволоту. – Огонь – не только вражда…
- Несомненно, - соглашался встречник многозначительно, - несомненно…
Подумав, Крэгволот сказал:
- Коль мои странствия закончились… я хочу спросить, милейший человек: что будет дальше? Какова будет моя жизнь? Чем буду я заниматься?
- Для начала спроси себя, мой друг, вот о чём: хотел бы ты и дальше жить в мечтах, в бесконечном их ожидании? Нет, странствия не закончились, они только начинаются – потому как отныне мечты твои будут воплощаться.
- Но я хотел лишь одного… чтобы моё прошлое оставило меня в покое. Это было единственной… и несбыточной мечтой. Несбыточной – ибо совершенные мною злодеяния искупить невозможно.
- Ты продолжаешь говорить языком прошлого, языком преследовавших тебя кошмаров, языком снов. Но всё это ушло и никогда не вернётся. Ты сделал, не предполагая того, шаг в нынешнее. - Встречник обвёл взглядом покои замка. – Оно объяло тебя и, будь уверен, уже не отпустит. То, что ты называешь несбыточной мечтой, сбылось. Расслабься, странник. Позволь же своему прошлому полностью покинуть твои сердце и разум.
- Коль полностью оно покинет меня, - говорил Крэгволот, - не лишусь ли я чего-то важного… чего-то дорогого мне? И скажи, встречник, разве не начинают терзаться скукой те, чьи грёзы запросто сбываются? А за скукой, которую нечем развеять, не приходит ли уныние?..
Улыбаясь (и улыбка его казалась прощальной), встречник отвечал ему:
- Костёр погас, но не остыл ещё. Тебе просто надобно отдохнуть с дороги. Когда я понадоблюсь тебе, сам узнаю о том и явлюсь. Потому как смотритель я - и пекусь о каждом, как об общем благополучии. Рад, мой друг, что ты среди нас!
После этого он поклонился (не Крэгволоту, но всему миру) и ушёл.
Назавтра пробудился молодец от глубокого, долгого сна хорошо отдохнувшим да со спокойной, ясной головой – будто родился заново. В комнаты, представившиеся вчера ему старинными, величественно-мрачными, проникали лучи солнца дневного, которые не просто осветляли их, но как будто бы и омолаживали. Чем нельзя было не восхититься. И, даже случись молодцу увидеть в них людей, это едва ли бы смутило его, уж скорее, наоборот: вызвало бы в нём забытые удивление и радость.
Выглянул он в одно окно: море пустынное сверкает, волны о берег мягкий ударяются, лодка одинокая… точно ждёт кого-то. Выглянул в другое, что напротив, а там: за горою залив… дома, народ, лодки – жизнь кипит, к себе манит.
Выбегает Крэгволот из замка и первым делом к конюшне направляется, куда вчера люди коня его поставили. Долго не может Кануко найти, уже и не уверен, что знает, как выглядит он; хоть о помощи проси… о которой никогда ни у кого не просил. Но то ли чудом каким-то, то ли просто случайно находит. Тот сено жуёт, хозяина не замечает. А когда заметил, не признал. Хочет Крэгволот его окликнуть, да имени не припомнит. Видать, не хозяин он больше, отслужил конь ему - отныне всякому, кто придёт за ним, служить будет. Кольнула печаль сердце, - но тотчас отрадой обратилась: оба наконец дом обрели.
Очень скоро освоился молодец в новом – и вместе с тем знакомом как будто – мире. Без прежних дум словно рыба в воде почувствовал себя в нём. За цветами да растениями ухаживать – вот, оказывается, в чём призвание его было! А ещё рыбачить (не о себе одном заботясь, а обо всех)! И труд, и упоение! По завершении дел присоединялся он к людской компании ради веселья, ну а в часы покоя и уединения грёзам предавался и солнца закат с бокалом вина провожал.
Так текло время, судьбою честно отмеренное: стремниной да по кругу, за горизонт не вытекая. А было ль когда-то иначе?
