В молодости Игорь собирался жить совсем иначе. Даже гитару когда-то купил. Хорошую, дорогую по тем временам. Хотел научиться играть всерьёз. Они с приятелем мечтали летом доехать автостопом до Крыма. Почему именно до Крыма? Теперь уже и не вспомнить. Хотя почему не вспомнить? Там был Казантип. Фестиваль потом выродился и стал очередным проектом воспитания молодёжи. Государство всегда всё живое превращает в мертвечину. Но в те годы Казантип еще был жив и очень молод, как и сам Игорь. Тогда казалось, что вся жизнь впереди и времени у неё бесконечно много. И он точно знал, что никогда не превратится в усталого лысеющего мужика, которого он однажды увидел в зеркале лифта, возвращаясь домой с работы.
В какой именно момент он превратился в человека, который говорит «надо потерпеть», Игорь бы уже не ответил.
Жена иногда над ним смеялась:
– Ты даже чай пьёшь так, будто выполняешь производственную задачу.
Лену он любил. Ну, конечно. Наверное. Просто это чувство давно стало чем-то привычным, почти незаметным. Как свет в коридоре, который годами включаешь не задумываясь.
Она работала в библиотеке, в детском отделе. Лена почему-то всегда знала, когда пойдёт снег.
– Через час начнётся, – говорила она. И действительно начинался.
Лена всё время пыталась вытаскивать его наружу. Особенно, когда на улице шёл снег. Игорь почти всегда отвечал одинаково:
– Давай в выходные.
Или:
– Не сейчас, Лен.
Потом выходные проходили. Без снега и прогулки.
Поездка в Карелию откладывалась третий год. Новая посуда стояла в коробке на шкафу. Гитара – на антресолях. Лена однажды достала её, вытерла пыль и сказала:
– Она на тебя обиделась.
Он тогда только хмыкнул.
К врачу Игорь пошёл в основном потому, что жена не отставала.
– Нормальные люди столько не кашляют.
– Я всю жизнь кашляю.
– Да. И всю жизнь делаешь вид, что всё нормально.
В поликлинике пахло мокрой одеждой и лекарствами. Врач попался молодой, с усталым лицом. Долго рассматривал снимок, потом зачем-то снял очки, снова надел. Потом выписал направление на МРТ.
– Тут затемнение. Нужно проверить.
– Это очень плохо?
Врач замялся и отвел глаза. Потом заставил себя посмотреть на Игоря и произнес таким бодрым и театральным голосом, что Игорь сразу всё отчетливо понял.
– Не обязательно. Но тянуть не надо.
Домой из поликлиники Игорь почему-то не поехал.
Сел в первый попавшийся трамвай и только через несколько остановок заметил, что едет по совершенно незнакомым местам. И это в его маленьком городке, который он знал как свои пять пальцев. И в силу специфики работы, и потому, что прожил здесь всю свою жизнь.
В вагоне было тепло. Старый трамвай покачивало на поворотах, стекла слегка дребезжали. За окнами тянулся незнакомый вечерний город – мокрый, серый, с редкими огнями в окнах.
– Слышь, братан… у тебя лицо такое, будто тебе сказали, что «Кино» больше не соберётся.
Игорь поднял глаза.
Парень сидел напротив, хотя секунду назад там вроде никого не было. Длинные волосы до плеч, старый свитер с растянутым воротом, потёртая джинсовка. У ног – чехол от гитары, весь в каких-то выцветших нашивках.
Лет двадцать пять. Может, меньше.
Игорь почему-то сразу подумал: девяностые.
Не человек из девяностых даже, а именно ощущение. Электрички, дешёвые сигареты у костра, кассетный плеер, море ночью и уверенность, что всё ещё впереди.
– Простите? – сказал Игорь.
Парень пожал плечами:
– Да ничего. Просто у тебя вид конкретно загруженный.
Трамвай качнуло.
За окнами медленно ползли мокрые улицы.
– Закурить есть? – спросил парень.
– Я бросил.
– Все бросили. А потом опять начинают.
Он усмехнулся и вдруг внимательно посмотрел на Игоря:
– Ты чего такой? Реально что-то стряслось?
Игорь помолчал.
Потом неожиданно ответил:
– Может быть.
– А-а… больничка?
Сказано было слишком уверенно.
Игорь нахмурился:
– Откуда ты…
– Да видно. После врачей люди всегда как после плохого квартирника. Типа музыка закончилась, свет включили, а домой не хочется.
Он говорил странно. Немного смешно. И очень знакомо.
Так разговаривали когда-то его приятели. Так разговаривал он сам.
Парень похлопал по чехлу:
– Я вот тоже всё думал: успею потом. Нормальную гитару куплю потом. На море махну потом. Девчонке одной кое-что скажу потом. А потом – хрясь – и сороковник.
– Тебе максимум двадцать пять.
Парень засмеялся:
– Это ты сейчас так думаешь.
[font="Trebuchet MS", Helvetica, "DejaVu
