– … мне кажется, Татьяна, вам это вообще не надо. Вы симпатичная, хорошо выглядите…
– Только не говорите, что «не надо». Вы деликатный. Это очень приятно, но мне нужна правда. Я знаю, что надо. Только хочу понять, на сколько примерно. Я так поправилась за последний год!
(Преувеличивает, как и все девчонки. Но, наверное, да – есть немного, по сравнению с первым курсом).
– У меня очень пышные формы? Или нормально? Друзья судят необъективно, в семье смеются, кто-то успокаивает. А меня успокаивать не надо, мне нужно мнение старшего человека, чтобы сказал, как есть. Нужна правда, даже если она будет неприятная. Я очень пышная, да?
(Какое счастье слышать не засоренную грамотную речь из уст девушки, выросшей в глубокой провинции!)
Пытаюсь отшутиться, обнаруживаю с удивлением, что оказывается, уже поднялся из кресла и стою рядом, чтобы рассмотреть собеседницу получше:
– Ну, Татьян, это на глаз не определишь, тем более на вас такая одежда, что скрывает… Чтобы точно сказать, нужны тактильные ощущения.
Делает полшага навстречу, придвигается чуть ближе.
– Потрогайте.
Вот так просто – как чашку чая предложила.
Возможно, она имела в виду, что я просто положу ей руку на бедро или легонько пальпирую бочок через одежду.
Есть старое поверье: чёрт не может войти в твою жизнь, пока ты его не пригласишь. Сейчас мой персональный бес, давно угнездившийся в каком-то из рёбер и дремавший до поры, получил недвусмысленное приглашение. А, впрочем, при чём тут бес? Мне всего тридцать пять.
«Потрогайте», говоришь?
– A ну иди сюда!
Не узнаю собственный хрипловатый голос, опалённый давно тлевшим подспудным желанием. Я ли это сказал?
Левой рукой обнимаю статную девушку за талию, притягиваю, привлекаю к себе. От неожиданности она не сопротивляется, только глаза распахивает удивлённо, чуть отклоняется назад, непроизвольно отстраняясь. Но не вырывается, не упирается нежной, сильной рукой в мою грудь, не пытается отпихнуться.
Правая моя рука, нырнув под край плиссированной юбки с тыльной части колен, скользит по тёплым гладким ногам вверх.
* * *
Роскошь.
Широкая роскошь под юбкой. Уже не девичья – женская, вступающая в свои права. Слегка сжатая там, где положено, трусиками – словно двуокруглая подушка пристянута посередине наволочкой.
Оглаживаю, легонько сжимаю, пытаюсь охватить ладонью то одну, то другую половину. Скольжу немного выше – к краю трусиков, плотно вжимающемуся в широкую поясницу, возвращаюсь обратно.
Таня глубоко вздыхает, говорит почти неслышно:
– Что я вам… позволяю…
А глаза полуприкрыты.
Резковато разворачиваю её, облокачиваю на себя спиной.
Наши губы сами находят друг друга. Чуть запрокинутая голова Тани (она так и не открывает глаза) лежит у меня на ключице, а тёплые ароматные губы отвечают на мои уверенные, хотя и лишённые буйства, поцелуи. Моя рука давно скользнула под юбку спереди и вверх, и оглаживает, легонько мнёт намечающийся девичий животик (не втягивай, милая, не втягивай! ).
А потом опускаюсь пониже, легонько поглаживаю межножье, несильно потираю средним пальцем через трусики нижние губы девушки, похоже, случайно задеваю то самое – и у Татьяны непроизвольно вырывается сладкозвучное «Оооох!». Она несильно сжимает ноги и шепчет: «Не надо». Но не убирает мою руку.
Господи, что я делаю?! А если кто войдёт! Дверь не закрыта! – проносятся в моей почти отключившейся голове отдельно, сами по себе, панические мысли. – Сколько вообще времени? Если, не дай бог, заглянет Ящерица, я пропал. Слухи об аморальном поведении доцента Саврушева уже завтра разнесёт сарафанное радио. Будут понимающе улыбаться и посмеиваться в лицо. А потом секретарь декана скажет в трубку злорадным тоном торжествующей добродетели: «Не могли бы вы зайти к руководителю? Да, прямо сейчас. Лариса Петровна вас ооочень ждёт».
Мне что – работать здесь надоело? Не иначе.
Но ничего страшного не происходит. Оба пришли в себя, отпрянули, отдышались. Моя соблазнительница раскраснелась, но никакого стыда и испуга – смотрит с прыгающими чёртиками смеха в лукавых зелёных глазах.
– Что скажете, Сергей Александрович?
Чтобы скрыть смятение, изображаю важность и осознание ответственности. Говорю притворно строго:
– Ну, раз уж вы сами подняли этот вопрос… Готовы выслушать правду, какой бы она не была?
Улыбка гаснет на её лице. Слегка удручённо кивает.
– Вы точно на дружеский совет старшего человека не обидитесь?
– Нет, – настораживается девушка.
– Таня… (как бы не решаясь, но потом уверенно и твёрдо) – вам надо немного пополнеть.
– ……? (обескуражено) – вы что – серьёзно?
– Серьёзно.
– Но я ведь уже… Куда мне полнеть?
– И тем не менее. Видите ли, Танюша (позволь мне, позволь назвать тебя так!), вашей фигуре это придаст женственности. Вы крупная, у вас кость широкая. И – не обижайтесь – широкие плечи. Вам нужно больше округлости, чтобы бёдра стали пошире, чтобы ниже талии в целом стало побольше. Видели картины Рубенса? – хотя бы репродукции. Видели его женщин? Как бы смотрелись его модели, его крупные светловолосые фламандки, если бы каждая из них сбросила вес? Вот то-то. Любовались бы мы ими с тайным и безотчётным замиранием сердца?
Подходит вплотную и с простым, но трогательным «спасибо» быстро и решительно целует в губы и почти выбегает из кабинета.
* * *
Вот так мы и стали близки. Да, именно так я это и называю. А что для вас близость? Для меня – состояние взаимного понимания и уважения, доверия к человеку. И если вы ждёте продолжения с пикантными подробностями – вынужден разочаровать: ничего у нас больше не было. Ни суетливой возни в укромных уголках парка, ни двухчасовых походов по сомнительным отелям. И дело даже не в страхе потерять работу. Просто это... непрофессионально. Со своей ученицей нельзя. Это вечное и непреходящее табу со времён Элоизы и Абеляра.
Всё вошло в колею, закончились мои занятия со вторым курсом, и я потерял из виду Таню в круговерти лиц новых потоков младшекурсников, ежегодно мелькающих перед глазами. Мы с Леной съездили в неврологический санаторий, правда, помогло это ненадолго.
А через три года, когда мы окончательно разбежались с моей ставшей совсем уже несносной гражданской женой, душным июльским вечером я заглянул на второй этаж нашего вузовского особняка на прощальные танцы очередного выпуска. В полутьме столкнулся с кем-то на лестнице, наскоро извинился, поприветствовал как можно вежливее деканшу, чинно стоявшую в окружении свиты, еле отвязался от прилипшего с неожиданными расспросами лысоватого и странноватого старшего преподавателя Будаева и вошёл в грохочущий динамиками и мерцающий бликами зал.
Слева от входа, у стены, две наверняка знакомые мне по занятиям, но сейчас совершенно неузнаваемые девицы в макияже и вечерних блестящих нарядах в стиле «Великого Гэтсби» изображали светскую беседу.
И вот, в полумраке и мельтешащих огнях светомузыки, в наскоро оборудованном для дискотеки актовом зале, из которого вынесли стулья, среди полуоглушённых «Скорпами» перетаптывающихся пар...
Таня действительно несколько пополнела, выглядела очень зрелой для своих двадцати двух лет. Была она вызывающе затянута в облегающее короткое красное платье, не скрывающее ничего, но парадоксальным образом не казавшееся вульгарным. Покачивались под музыку немалые округлости её тыла, когда она ловко переступала сильными, налитыми ногами в «лодочках». Играя в блаженной улыбке глянцем щёк, она льнула в медленном танце к тоже крупному – под стать ей – мужчине лет на пятнадцать старше – моему ровеснику. Среди студентов-заочников, среди коллег я его раньше не видел.
Песня закончилась. Пропуская серию быстрых композиций, понаблюдал за отошедшей в сторонку парой. Они близки. Заняты друг другом – не оторвать.
Когда началось следующее многообещающее вступление, всё же подошёл и пригласил.
– О! Сергей Александрович!
Он не возражал.
Шартрез лукавых глаз, круглое милое лицо, щёчки с ямками. Приобняв, вывел её на "пятачок", встали в пару, на плечи мне легли мягкие руки молодой женщины – и ненамеренно, но оттого не менее мучительно-сладко коснулись меня выдающаяся грудь и – ниже – полный животик.
И вот мой первый и единственный медленный танец с тобой, вчерашняя отличница, а ныне выпускница. Словно вернулась та странная, блаженная минута. Но ты, которую я сейчас приобнимаю в медляке, совершенно другая: повзрослела, многое пережила, рассталась с детством и комплексами; настрадалась, почувствовала, наконец, вкус стабильности и достатка, фактически начала семейную жизнь.
[justify]Конечно, я немного досадую, что ты не льнёшь ко мне так, как только что к своему статному крепкому красавцу, не извиваешься, не прижимаешься в танце. Но