Последние десять лет я писал воспоминания из своей долгой жизни, облекая их в форму рассказов. Я собирал по крупицам из памяти то, что когда-то тронуло меня или просто коснулось.
Я писал свои рассказы, мечтая выпустить собственный сборник. Я носил их знакомому редактору, и он хвалил меня, говоря, что я пишу очень зримо и осязаемо. Я даже нашел спонсора, оплатившего мне услуги издательства, и мою книгу напечатали. Меня распирала гордость, когда я привез домой на такси весь тираж – двести экземпляров. Мне нравилось все: хорошая белая бумага, твердая глянцевая обложка, лаконичные небольшие рисунки, любезно сделанные студенткой-художницей за совершенно символическую плату.
Сборник назывался «Осень». Я дал ему такое название, потому что это время подведения итогов. Как говорили раньше: «Цыплят по осени считают». Вот и мне захотелось посмотреть на прожитую жизнь со стороны, увидеть ее глазами постороннего.
Учился в школе я плохо. Сам не понимаю, почему. Может быть, это было противостояние с отчимом, который за плохие отметки воспитывал меня ремнем. Но его воспитание служило не стимулом к учебе, а, скорее, блокиратором. И я, послевоенный подросток, уткнувшись в учебник, думал совсем о другом.
Во мне понемногу просыпался мужчина. Но, к собственному стыду, мужчина во мне был неуверен и слаб. Послевоенные одноклассницы часто оказывались переростками из-за лет, проведенных в оккупации. Девочки обретали женственные формы и плавность движений. Наверное, потому что были они очень скромны и строги, я не мог пересилить себя, чтобы подойти и пригласить кого-то из них на прогулку или в кино.
Но и с мальчишками-сверстниками я тоже не очень-то вязался. Они искали разбросанные на многие километры гильзы и снаряды, свои и вражеские, взрывали, поджигали, разбирали их, рискуя собственной жизнью. Они часто калечились, оставаясь без рук или ног, но их это не останавливало, пока не погиб сын начальника района. Хоронили его, как героя, хотя смерть его была глупой и нелепой. После пришли саперы и все очистили в нашей округе.
Кое-как школу-семилетку, с постоянными переэкзаменовками, я окончил. Пошел учеником на радиозавод. Понравилось, даже втянулся, научился чинить радиоприемники. Ко мне потянулись соседи с просьбами. Отчим больше не ругал меня, лишь спросил однажды: «Учиться дальше не думаешь?» Я не думал. Мне было и так хорошо.
Однажды, получая заплату, я увидел в окошечке большие чистые синие глаза, а потом стоял у проходной, поджидая, когда закончится рабочий день в бухгалтерии. Она вышла, худенькая, в темном жакете, надетом на цветастое платье, перебирая тонкими ножками, торопливо спустилась по ступенькам. Убранные в пучок волосы, открывали хрупкую белую шею. Чувство щемящей жалости и, одновременно, восторга охватили меня. Ее звали Тоня. Мать Тони бросила ее отца, оставив ему годовалую дочку. Отец воспитывал девочку в строгости, не хотел, чтобы она повторила судьбу матери.
Тоне уже было восемнадцать, но она два года держала меня на расстоянии, проверяя мои и свои чувства. Наша свадьба состоялась в красном уголке завода, где мы сидели в центре стола, составленного буквой «П» у стенда техники безопасности.
Уже через год родился наш первенец Юрка, названный именем Тониного отца. Несмотря на трудности нашего быта, жена настояла на том, чтобы я окончил вечернюю школу и поступил в институт. На радиозаводе работать было не в тягость, и я четыре года по вечерам ходил на занятия. Я надеялся поступить в радиотехникум, стать дипломированным специалистом, но Тоня заставила меня подать документы в пединститут на филологический факультет. И я, к собственному удивлению, поступил. Наверное, потому что мужчин в учителя брали охотнее, чем женщин. К этому времени жена, заочно училась в финансовом институте и потом стала главным бухгалтером, а я поражался стальному стержню, прятавшемуся за ее внешней хрупкостью.
Придется признать, что именно Тоня вела меня по жизни, а не я ее. Через семь лет у нас родился еще сын – Леня, названный в мою честь. Имя у меня несколько необычное – Леонард, но когда я получал паспорт, поменял его на Леонида.
Сыновья наши росли, конечно, при поддержке моих родителей, потому что учиться, работать и воспитывать детей, без помощи близких было невозможно.
В итоге я стал учителем русского языка и литературы, а радиодело осталось для меня лишь хобби, неплохо нас подкармливавшее. А когда я вышел на пенсию, я начал писать. Мне очень хотелось кому-то рассказать то, что я видел и пережил в своей жизни. И было обидно, что жена оказалась равнодушной к моему творчеству. Ловко увернулись от моих просьб прочитать что-то из написанного и Юрка с Леней. Их больше интересовала техника, а вскоре они разлетелись из нашего семейного гнезда.
А я увлекся мемуарами так, что почти выключился из обыденной жизни. Я пребывал в своем мире – писал о военном детстве, школьных годах, о студенчестве и работе, о тех, кого встречал на жизненном пути, надеясь, что пережитые мною события пригодятся кому-то или послужат уроком.
Мне повезло, я встретился с людьми, оценившими мои воспоминания, и книга была издана. Пристроив часть тиража в магазин, я стал ждать. К моему удивлению, мою книгу никто не покупал, даже не брал в руки, чтобы полистать. Я нарочно ходил в магазин - наблюдать за покупателями. Иногда специально брал в руки свою книгу, будто заинтересовавшись, листал ее. Но никто не обращал ни на меня, ни на книгу внимания.
И вдруг умерла Тоня. Занимаясь собой, я не заметил, что жена заболела, а она не жаловалась. Не хотела лишать меня моих радостей. Может быть, стоило потратить эти годы осени на тепло для нее, вернуть хоть толику того, что она дала мне. Я остался один со своими книгами, которые никто не покупал. У детей давно свои семьи и заботы, а я один. И что же мне остается теперь в жизни? Ответ печален - остается зима.
