Интермеццо III
Сальво Съявоне умел складывать сложные цифры. Он замечал то, что ускользало от иных умов. Повтор, - закономерность. Знать всегда умирала. В войне это считалось делом обыденным, как порванное знамя или сожженный обоз. Боевые потери не вызывали ни вопросов, ни скорби, если они укладывались в отчеты.
Сколько благородных сыновей сгинули под Скъярти? И чем гибель маркиза Виракконти должна была выделяться среди прочих? Чем могла она затронуть пытливый ум баргелло, если на первый взгляд все выглядело как честная смерть в сражении?
Но смерть в боевой обстановке - удобная ширма. Под грохот оружия легко спрятать клинок, под дымом - следы, под паникой - умысел. Война прикрывает многое, и именно потому она так любима теми, кто предпочитает тень открытому суду.
Говорили, что Астамиды, какими бы дикими их ни считали, все же держатся собственной морали. Жестокой, грубой, первобытной, но понятной им самим. И даже они не посмели осквернить тело маркиза. Ни поругания, ни насмешки, ни трофейной выставки головы. Должно быть, по той причине, что графу Скваржи незадолго до того удалось пленить их пашу.
И все же Сальво не спешил принимать удобные объяснения. Иногда честь противника, лишь расчет. А иногда варварство, лишь форма, в которой проявляется дисциплина.
Может быть, дело не в морали.
Может быть, чем дальше они уходили от своих пустынь, тем быстрее учились чужим приемам, и тем незаметнее становились их намерения.
Сальво Съявоне не любил сложных построений. Он предпочитал простые выводы. Прямые, как линия на пергаменте. Но иногда сама реальность складывалась в схему без его согласия. И тогда приходилось признавать ее существование.
Все недавние умершие, пока он осторожно именовал их именно так, были вассалами дома Террара, хозяев Марентии. Дом могущественный, влиятельный, но не настолько, чтобы его люди гибли без шума и последствий.
Марентия, даже если и участвовала в войне против Блистательной Порты, не являлась ее главной целью. По крайне мере не сейчас.
Линия фронта пролегала далеко от ее стен. И все же смерти приходили именно туда, где сходились интересы города и его господ.
До баргелло не доходило сведений о заказных убийствах, ни о внезапных болезнях, ни о тайных дуэлях в Албаретте или Геркалле. Кроме разве, гостившего во Флоренте Кастеля Нерталли. Но и то, не выбивалось из общей тенденции, так или иначе причастной к дому Террара.
Ни одного случая, который бы нарушил привычный порядок…
Когда Сальво размышлял, а размышлял он часто, он медленно расхаживал по своему кабинету из красного дерева. Стены впитывали звук его шагов. Он едва заметно шевелил губами, проговаривая мысли вполголоса, словно проверяя их звучание. Иногда сжимал и разжимал кисть правой руки, коротким, почти дирижерским движением, будто разучивал невидимую партитуру.
Он не играл на инструменте. Он разучивал ноты преступления.
И если смерть маркиза Виракконти была случайностью, то случайность эта звучала слишком стройно. А Сальво знал: в мире редко звучит музыка без композитора.
Граф Эцио Касскара, виконт Арно ди Вернанти, сеньор Кастель Неркали, маркиз Чезаре Виракконти…
Имена ложились в памяти Сальво, как ноты в партитуре. Разные по высоте, по звучанию, по положению, но вместе образующие мотив. Кто-то будто разыгрывал партию, терпеливо и методично, повторяя тему в разных регистрах.
Если убийца существовал, и если он действовал один, у него непременно должно было быть нечто общее между жертвами. Не случайность, а связь. Не совпадение, а замысел.
Сальво перебирал варианты, как музыкант аккорды, пока не находил диссонанс. Политические союзы, родственные связи, общие долги, участие в одном походе, все это он проверял в уме, как цифры в книге расходов.
И пока что в этой симфонии вырисовывалась лишь одна логическая каденция, одна канцелярская, почти неизбежная канцонетта.
Герцог Алонсо Террара.
Дом, которому принадлежали погибшие. Дом, чьи вассалы умирали без шума. Дом, чье имя повторялось чаще других, пусть и не в списках жертв, но в их тени.
Совпадение было слишком аккуратным. А Сальво знал: в делах человеческих аккуратность редко бывает случайной.
