| «Изображение ии "Возвращение"» |  |
Предисловие: Мистический роман. Продолжение.
Возвращение
Забрезжил рассвет – опасность утроилась. Дорога казалась безлюдной, но что-то в тишине настораживало. Остин вслушивался в шорохи листьев, будто скажут, предупредят, от этого ожидания стало мерещиться большое одноглазое чудовище с длинным лицом. Нет, это не сон: на юношу смотрел один единственный глаз посередине лба. Недвижны были оба. Догадка осенила Остина – это чудовище и есть великан, помощь его племени.
Место, которое выбрал юноша, было приметным с высоты огромного роста великана, голова касалась верхушек вековых деревьев. Тихая поступь гиганта озадачила юношу: он слышал шелест листвы, но не расслышал приближение огромного существа. В лесу не пели птицы – повсюду мор, звери попрятались или исчезли совсем. Гигант уставился на Остина, не двигаясь, не моргая, не передавая мысли. Сообразив, что за этим может последовать, юноша познакомил себя с великаном, вслух не говоря ни слова:
«Остин, вот великан – друг твоего народа. Ты смотришь на него, а он смотрит прямо тебе в глаза. Поприветствуй друга племени, Остин».
– Здравствуй, великан. Меня зовут Остин. Ты друг моего народа, к которому я стал принадлежать. Я ищу тех, кто ещё уцелел в битве и не умер от болезни. Помоги!
То ли мысль юноши понравилась великану, то ли слова расслышал – рука гиганта обхватила Остина почти полностью и увлекла к лицу. Вблизи страшные черты великана оказались удручающе ужасны, но юноша улыбнулся и выполнил поклон всем телом так, что кости едва не захрустели в объятиях пальцев чудовища-великана. Черты смутно напоминали человеческие, ноздри втягивали воздух, работая как насос. Рот не произносил звуков и был приоткрыт, торчали два зуба – клыки. Остин помыслить боялся, что могут сделать с ним такие зубы. Зверь, а это был зверь, выглядел разумным и понимал сказанную речь; мысль – возможно тоже, но не как люди.
Великан поставил Остина рядом с лицом на другую ладонь, теряя равновесие, юноша схватил зверя за большой палец. Поняв манёвр, гигант выдвинул приглянувшийся палец как мачту, чтоб удобнее было стоять смелому человечку. Остин оценил благородство и ещё раз поприветствовал зверя поклоном, отчего тот стал шлёпать губами на манер чмоканья. Смешно юноше не было: губы двигались и издавали шлёпающе-свистящие звуки прямо перед его лицом. В качестве игрушки у великана быть не хотелось, и Остин попросил:
– Отнеси меня на ту сторону, к моим соплеменникам, я могу им помочь.
С резвостью, которую трудно предположить за огромным существом, гигант ринулся через лес. Он нёс драгоценную ношу – юношу, представителя племени, которому зверь благоволил. Дорога не заняла много времени – вот юноша уже на тропинке, ведущей в гору, а зверя след простыл.
«И ходит не как человек!» – это было лишь восклицание мысли, но великан вернулся и прижал палец к губам:
– Тс-с-с-с! Молчи, юноша, мы встретимся ещё, – и вновь исчез.
Дорога шла на подъём, ещё кружилась голова от путешествия на ладони великана, но лес, казалось, уже встречал Остина как старинного знакомого. Идти пришлось в гору недолго: гигант поставил Остина прямо на тропинке за сто шагов от спуска. Крестьянских дорог здесь нет, но тропки ухоженные: идущий чувствует след предшественника и идёт по нему. Остин чувствовал след, дорога не была прямой, но выводила в согласии со своей целью. Посёлок виден был на склоне, никем не охраняемый. Юноша остановился у ствола дерева, разглядывая окрестность. Им не заинтересован был даже зверь, люди же не издавали возгласов, слышных отовсюду. Молчание не могло длиться вечно, юноша вступал на территорию племени, которое считал своим. Послышались за спиной шаги: его кто-то догонял, но это была не погоня.
– Я здесь! – послышался голос.
Остин обернулся, человек с широченными плечами приближался к нему, он прихрамывал и испытывал муку, каждый шаг доставался с трудом, но это был бег. Остин остановился, стал присматриваться, стон раздался над самым ухом, при этом фигура продолжала бег, через сотню шагов стали различимы черты. Одноногий человек использовал палку в качестве второй конечности, на плечах лежал тюк, что придавало вид широких плеч. Юноша развернулся и увидел дорогого ему Седа. Ещё было не разобрать, что у того было за плечами. Остин шагнул навстречу, мужчины обнялись как братья.
– Сед, как ты здесь оказался?
– Не горюй, юноша, всё позади, это мёртвый посёлок – он убьёт тебя и меня. Пойдём со мной, я приведу тебя к нашим оставшимся в живых жителям. Мой сын умер у меня на руках, я несу его труп захоронить за деревней. Здесь нет места для живых, пойдём.
– Сед, я пойду с тобой, будем оплакивать вместе твоего сына.
Охотник удивлённо посмотрел Остину в глаза.
– Нет, юноша, я сам захороню своё дитя. Ты иди к тем, кто ещё жив и просит о помощи.
Остин зашагал за одноногим товарищем. Хватку тот не терял, обессиленным не казался. Вскоре пришли к костру или к тому, что от него осталось: угли тлели, огонь погас. Люди сидели, положив голову на колени, будто молились. Ещё четверо способны были передвигаться, остальные умерли или пребывали в забытьи. Остин разжёг потухающий костёр и стал готовить еду из остатков старого варева.
– Не надо, Остин, – тихий шёпот будто пробудил юношу, – они не будут есть, поздно.
Кто-то знал Остина по имени, но лица узнать он не мог. Ему предназначена участь спасения племени. И вот, остатки, умирающие от болезни, не узнаваемые, почти неживые, просили их оставить умирать. Остин послушно отступил. Лица розовели в отблесках огня – неживые. Чуть подёргивалось веко одного, и тоже затих со всеми. Те, что могли нести службу, среди них одна женщина, ещё пригибались, оттаскивая мертвецов в сторону, но труд, казалось, был напрасен: вот-вот их постигнет та же участь.
Остин следил за всем со стороны и не мог понять: смерть забирает одних быстрее других, значит, есть последовательность в её действии. Болезнь предназначена для чего-то, но умирают все без разбора: старики, дети, юноши, уцелевшие в войне. Он видел в лицах умерших покой, будто совершилось важное в их ушедшей жизни.
«Что предпринять? Есть ещё живые, – он успел заметить, держащихся в сторонке людей, – они явно мне не рады – раздосадованы приходом чужого. Больше так продолжаться не может!» – Остин крепко взялся за толстую ветку, отломил её, кинул в костёр и крикнул:
– Сюда! Сейчас дружно отнесём мёртвых, – он оглянулся и указал, – вон к той поляне. Костру не даём потухать, больше поленьев, дров, что найдёте – всё сюда, – он показал место у своих ног, – быстрей шевелитесь! К ночи дрова должны быть, шевелитесь! Шевелитесь, я сказал!
Приказ не возымел действия, люди устало разбрелись. Заготовкой дров пришлось заниматься самому. Люди готовы были замёрзнуть, но двигаться не хотели, хотя было видно – силы были. Еда в кастрюле оставалась нетронутой, Остин взял ложку и принялся черпать, съедая остатки. Силы ещё были, но еда подбодрила и сократила раздумья. Двигаться, уходить поутру подальше от сложенных трупов. Увести подальше от деревни, где скончались их близкие. Помогать похоронникам не стал: слишком живыми казались трупы, да и силы нужны для помощи живым людям.
– Завтра уходим! – сказано было чётко, без сомнения в голосе. – Уходим! – слышали все? А пока есть ещё еда, ешьте, силы нужны – пригодятся.
Люди вслушивались в слова, пытаясь уловить их смысл. Но слово «уходим» стало доходить. Люди разделились на группы: одна к Остину приблизилась, другая – в сторону от него. «Не все согласны, может, хотят остаться и умереть здесь», – подумал Остин.
– Мы не пойдём за тобой, ты успел уйти, но не смог вернуться вовремя, ты не наш вождь.
– Я не вождь, но выведу отсюда. Здесь смерть! Люди, живые люди, не должны находиться вместе с покойниками. Мы их похороним завтра и уйдём все, все до единого – никого не оставим.
Речь Остина пришлась по душе людям, к ним будто возвращалось сознание. Говорили, обсуждали происходящее, лес огласился звуками, исходящими от людей. Вскоре всё приняло обычный лад: приведение лагеря в надлежащее состояние, подготовка дров для костра. Покойников убрали, стали готовить ночлег живым. Вернулся Сед и замахал Остину.
– Они не смогут уйти, это их дома, только старейшины дают приказания покинуть свои места, Остин.
– Я не вождь, но беру на себя право командовать оставшимися в живых людьми в отсутствии старейшин. У меня это право есть, Сед.
– Я согласен с тобой, но приказ, если бы он вдруг появился, будет выполнен людьми племени. Они никуда не уйдут.
– Хорошо, будем ждать до вечера. Утром уйдём и ты с нами, Сед.
– Я останусь, Остин, мне уходить нельзя: я охраняю деревню.
– И этих мертвецов, – юноша жёстко указал глазами на трупы, лежащие в десятке метров от них, потом, переведя взгляд на единственную ногу охотника.
– Я смогу держать под прицелом село, мне и одноногому это под силу.
– Как знаешь, не сердись, Сед, я с тобой откровенен.
– Не могу сердиться, но скажи, как ты оказался здесь? Ведь ты ушёл от нас насовсем, – последние слова он сказал без насмешки, но с ударением, которое нельзя было понять иначе, как укор.
– Сед, я не бежал от вас: остаться означало бы конец и вам и мне. Здесь происходит больше, чем ты можешь понять. Все эти смерти ведут ко мне. Я должен помочь племени и другим людям, тебе трудно представить, но опасность угрожает не только этому племени.
– Я тебя понимаю, догадывался давно. Есть наши соплеменники, готовые взять слово за себя, семью, но против сообщества не пойдут. Все готовы драться хоть сейчас, но война закончилась, а мы... Нас, Остин, почти не осталось. Десяток сёл ещё живы, но и там хоронят от этой же болезни, мы не можем уберечь детей, – речь охотника прервалась, через минуту он продолжил, – есть один человек, он знает, как тебе помочь, если жив ещё.
– Сколько туда идти?
– На рассвете будешь, отправляйся сейчас. Остин, время уходит быстрей, чем мы за ним поспеваем. Уходи! Не жди людей, они умрут здесь или в дороге – всё равно, мальчик мой, все умрут. Торопись, иди сейчас, этой дорогой, – он показал на слабый просвет в деревьях.
«Что-то похожее на тропу, но люди по ней не ходят», – решил про себя Остин.
– Ночь будешь идти только по отзвукам от деревьев: они откликаются на твои шаги, ты их ропот услышишь. Ступай, старика зовут, – он замялся, – его все зовут, подожди немного – вот передай ему, – в руках Седа оказался камешек, – он подарил мне его, когда я был женат, а ребёнка не было. Сейчас – счастьем «богат»: остался цел, покалечен только. Иди, он узнает – это от меня.
– А звать как твоего знакомого?
– Так и звать, отдашь камешек и всё.
Друзья расстались. Люди расступились, пропуская нового вождя, но следовать за ним не стали. «Пошли бы следом? – Остин ухмыльнулся, – вряд ли, такой обычай под страхом смерти не
|
