изменишь». Он с благодарностью посмотрел Седу в лицо, тот махнул на прощание.
Спуск был крут, но ноги держали Остина крепко: он не падал, не спотыкался – будто «сто шагов» учат, как идти. (В древности говаривали: «Сто шагов пройдёшь – по тому и стать видна станет»: походку измерить можно только после сотого шага).
Деревни не было на месте, где она когда-то находилась. Жители ушли, но дома должны остаться? Ни одного дома. Развалины сравнялись с землёй? Пепел? Никакого пепла – деревня не сгорела. Её нет. Надо идти дальше, оставаться нельзя. Силы оставались продолжить путь. Вдруг смех раздался у него за спиной, но никого не было. Остин зашагал дальше, неожиданно раздался голос:
– Не сердись на меня, Остин, я не могу прерывать путь, но оглянись – есть на что, – и опять смех.
Остин оглянулся, в лучах заходящего солнца показались блики, похожие на лицо, но исчезли, как только юноша стал вглядываться.
– Тебе сюда нельзя, юноша, – певуче продолжал голос, – есть ещё место, где ты можешь быть, но это не здесь. Ступай за мной.
Тропинка стала шире, и по мере продвижения вглубь леса Остин видел новые деревья: осину (здесь её не было), берёзовый лес сменился соснами. «Я дома», – будто воспоминания нахлынули на юношу.
– Нет, Остин, это «слес», тот о котором ты слышал и, не задумываясь, читал наизусть. Он здесь, ему подвластно древнее заклинание. Воздух движет воду, вода – колесо.
Через два десятка шагов Остин будто очнулся: синий туман заполнял долину. Видны были вершины гор, за ними спряталось светило. Ночь превратилась в мрак. Идти приходилось, выставив руки вперёд. Не натыкаясь на препятствия, юноша продолжал спуск с горы, то и дело поворачивая в стороны, будто повинуясь силе, которая взялась вести к цели. Ни признаков жилья, ни скрипа деревьев – только звуки собственных шагов отдавались в ушах. Три часа, может больше: время перестало существовать для Остина, он шёл, меряя путь шагами. Вдруг полыхнуло пламя. Костёр – нет дыма, яркий свет не освещал лес и дорогу, по которой шёл Остин, но звал к себе. Деревья расступились, тропинка вывела к заброшенному сараю, рядом возился старичок с горбатой грудью. На шее виднелся амулет, он и полыхнул перед глазами юноши.
– Здравствуй, сын. Проходи. Неможется мне что-то, устал. Помоги избавить меня от немочи, – вдруг встал, осмотрел Остина с ног до головы, – прими, прими поздравления – ты издох! – противный смех, потом стон – снова смех.
Пристанывая, он снова засеменил к Остину, взял за руку, повёл за собой.
– Не сомневайся, юноша, я это, я! – и снова жуткий стон и смех прокатывались один за другим. – Порешим так, сынок, – он, прищуриваясь, погладил локоть «сына», – я тебе помогу, а ты лицо спрячь во-о-он туда, – и он показал в дупло на дереве, – туда! – и ещё раз показал на него. – Тебе ничего не будет, а мне жа-а-алко себя, – поглаживая своё лицо, сказал старик-гном.
Рост у него был Остину по пояс, но тело принимало позы, от которых суставы существа приходили в движение, создавая шевелящееся древнее чудо малого роста. Остину стало надоедать поглаживание и «наплывание» на него странного незнакомца.
– Я могу объяснить.
– Не трудись, я тот! Давай камень, он мой! Я дал ему, он не сдержал слова. А я сказал: вернёшь сам! – и ухмыльнулся. – Не поверил, слово дают и не держат. А вот ты, мальчик, слово не дал, смотришь – сейчас буду плату требовать. Мне ли? – он пожал плечами, втянув голову по самый горб, потом воскликнул. – А я наказывал, говорил: приди, отдай сам. Не смог? Нет? Я знал об этом. Горе, горе, а я что? Ему обещал? Нет! Нет! Я говорил: «Не клади в зелье», – он махнул рукой, будто смахивал воспоминания, – не послушал, мальчик мой, не стал меня, старика, слов не умеющего говорить.
Тут Остин догадался – звуков нет. Все слова в его, Остина, голове: плачь, стон, смех – всё.
– Ты ему не помог, старик, он ранен, и жить недолго осталось вместе со всеми людьми, которых вывел из мёртвой деревни. Сын, – Остин запнулся, – у него сын умер.
– Ну что, умер? Я не зарекался. Пусть умер, но нога есть? – старик, прищурившись, смотрел с издёвкой в глаза Остину, – есть, – и ухмыльнулся, – такие чети, Остин, такие.
Остин осторожно посмотрел на странного старика.
– Чети?
– Чети, чети, – вдохновлённо проговорил старик, – такое вот.
– Искусство обмана, – подхватил гость.
Из кустов вышел навстречу Остину барон.
– Это я, Остин, узнаёшь? А ты здесь, значит? – сказал, сощурившись.
– Не ожидал вас здесь встретить.
– И я не ожидал. Что ж, встреча двух знакомых. Сердишься? Я не сержусь, прошло, а вот ты, вижу, сердит. Не горюй, придумаю тебе помощь. А?
– Вы не тот, я вижу. Вас прислал маг, за мной прислал.
– Нет, юноша, тебя мне не надо. Только упустил тебя маг, а потом нужен ты ему стал. Послал за мной, а я здесь хожу и без мага. Мне можно. Так? – лицо превратилось в лицо мага, но вновь кротко вернулось в прежнее обличие.
– Иди, юноша, я не трону, а его не смей слушать. Хотел извести тебя, ступай.
– Дед, про дупло ты сказал правду?
Старик молчал, костяшки подвижного тела бились-тёрлись друг об друга, создавая щёлки, будто поддакивая словам Остина.
– Сейчас! Дай мне это, – юноша взял из руки старика камень, бросил, не попав в чёрное отверстие ствола.
– Мне нужно это дерево, я возьму его с собой и пойду, куда скажешь.
– Иди, бери, – хмыкнул монах, лицо превратилось в старого знакомого – гостя барона.
– Нет, ты возьми, а я пойду следом за тобой.
– Я не силач, Остин, не могу.
– Подождёшь, я возьму.
Монах задумался над словами безумного юноши.
– Я возьму, стой здесь.
– Стою, но вырвать дерево тебе не дам: оно моё – здесь останется.
– Посмотрим.
Остин ловко прыгнул на ствол. Держась за кору, перелез на другую сторону дерева, на миг исчезнув с поля зрения монаха. Тот, не теряя времени, оказался за спиной юноши, в тот момент перебирающегося в сторону дупла. Разгневанный монах, осознав оплошность, пробил головой дерево в тот момент, когда лицо юноши торчало в дупле. Глаза встретились, монах испробовал силу заклинания, но Остин не дал закончить слова, заключив словом «чети». Лицо монаха исчезло, юноша оказался на земле. Старичок сжался ещё больше – плечи уже «висели» над головой, но, продолжая хихикать, прерывая горловым стоном, уходил глубже в землю. Исчезая, вращая глазами, приговаривал:
– Иду, иду, уйти хочу, – плач и хохот ушли вместе со старым, горбатым гномом.
Остину стало жаль старика, он поблагодарил его за спасение, нашёл камешек и положил в дупло: «Пусть отыщет».
Продолжение следует...
