| «Изображение ИИ. "Суд"» |  |
Предисловие: Мистический роман. (18+)
Суд
– Король сидел на троне, писарь строчил перьями по бумаге, записывая каждое слово своего владыки.
– Десять батогов! Ещё две недели казематов, худших!
– Следующий! – это выкрикивал главный секретарь.
Его помощник, страдальчески улыбаясь:
– Идти не может.
– Пусть несут или волокут. Говорить хоть может?
– Нет, не слышал, но ещё дышал.
– Что же ты, гнида, мертвеца к королю тащишь?
– Так сказано – всех провинившихся.
– Кинуть в тёмную, если очнётся, расспрошу сам. Решу, докладывать королю или нет.
Взмахом руки приказал вести следующего.
– Этого в лазарет. Да не туда, в тюрьму! Если очнётся, доложу господину главному секретарю, а вы мне! – уже крикливым фальцетом прокричал помощник секретаря.
Звук волочимого тела стихал в коридоре.
Это была ночь безрассудных страхов. Снился сон, где крики, смех и ругань перемешивались между собой, образуя сплошной вой. Страх испытывал не он – кто-то рядом с ним боялся так, что Остин ощущал этот страх в себе. Крики, шум множились, превращаясь в неистовую карусель, где один крик сменялся другим: шум ветра с хлопающими ставнями, скрип дверных петель с льющейся водой, и всё по кругу, не умолкая, не останавливаясь ни на минуту. Что-то средь шума проходило, чья-то тень, возможно. Чаще и чаще звучали голоса, доносившиеся извне, не вступая в резонанс с шумами и криками. Голоса звучали отдельно – убедительно и твёрдо. От их обстоятельности юноше становилось спокойнее – он перестал наблюдать за шумом и голосами. Всё внимание было сосредоточено на голосе, который командовал ему проснуться. Но сила воя не давала этого сделать, он выскальзывал вперёд и заставлял слушать только себя. Борьба шла между шумом и голосами, но вой по-прежнему побеждал. Голоса прекратились на время, и вой устремился на отвоёванное место. Две недели юноша не приходил в сознание, истощённое тело не могло больше бороться: силы оставляли больного, он умирал.
– Два дня и конец, – резюмировал состояние пациента доктор, – я ничем не могу ему помочь. Зачем он вам нужен? Ведь приговором будет смерть? Не так ли?
– Ну-ну, доктор! Зачем уж вы так? – чиновник с развесистыми усами, осанистый, ласково упрекнул доктора, – всякое бывает. А вот его надо бы допросить, да побыстрее. Что-то знает, шельма, знает!
Ещё поскрипел на стуле, поохал о своём, встал, и шаги удалились. Доктор машинально пощупал пульс больного.
– Ого, батенька! Что-то в вас зашевелилось. Умирать, небось, не хотите? А придётся, придётся – не такое это место, чтобы вам жить, – и добавил как-то испуганно, – преступникам. Ну, что ж, выбрали эту смерть – милости просим. Но я вас предупредил, – закончил он шуткой.
Больной возвращался к жизни медленно, как будто нехотя. Тяжёлые веки подрагивали, но глаза не открывались. Сны больше не мучили, лишь отрывистые голоса звучали в голове и переходили в шёпот. Голоса, которые появлялись реже, но слышались чётче, были здоровыми, сон их больше не мог перекрыть. Остин начал прислушиваться к ним и понял, что к жизни вернули его они – эти голоса.
– Ну, что, молодой человек, теперь вы преступник. Так приказано называть тех, кто сюда попадает, – голос доктора звучал почти нежно, – готовьтесь умереть более мучительной смертью, если лёгкая, которая вам досталась, чем-то вас не устроила.
Доктор не привязывался к пациентам, но этот юноша был ему не безразличен и, давая это понять, сам был на грани преступления.
– Поправляйтесь, завтра, возможно, вас отведут в другую тюрьму. Там другие условия, – и он вздохнул.
Остин, не открывая глаз, спросил:
– Где Идея?
– Какая идея, пациент? – не решаясь назвать юношу, как положено – «преступник».
– Девочка-младенец, – он покачал руками.
– Никакой девочки, это всё ваш бред. Будете бредить – на допрос не поедете, – голос доктора был строг, но смысл был донесён в совершенстве.
Иными словами, доктор советовал больше бредить, и суровое наказание будет отсрочено. Остин пролепетал пару бессвязных фраз и умолк.
– Вот так-то, пациент, вот так-то! – и довольный вышел.
В палате кто-то громко стонал. Этот голос Остину не был знаком, во снах его не было. «Не добили беднягу, что-то недовыбили», – теперь мысли становились чётче, сознание прояснялось с каждой минутой. Он смог попытаться открыть глаза, но пока не решился. Ещё светло, ходят люди, смотрят на больных преступников и уходят. Кто-то сильный приподнял ему голову и влил в рот лекарство, Остин чуть не задохнулся от горечи.
– Пришёл в себя, – кто-то удовлетворённо крякнул.
В ответ Остин понёс всякую бессвязную чепуху.
– Ничего, бред вылечат без нас, – он хихикнул себе под нос. Потоптался, ожидая новых достижений «преступника» и, не дождавшись, ушёл. Ещё немного тишины, и снова послышался голос доктора, но издалека.
– Что он, батенька, на допросе скажет, свой бред?
Дальше Остин не расслышал: голоса уходили в другую сторону коридора. Пока не стемнело, Остин не давал себе заснуть, жадно слушая разговоры и старательно напоминая о себе бредом. Слова выходили сами собой и не представляли никакой логической связи. На каком языке «бредить», юноша определил сразу и ошибок не совершал. Речь у доктора была понятной, нужно вспомнить, где он слышал такую же. Вспомнил – барон и его брат говорили на таком же языке, хотя простые люди изъяснялись по-своему. Что здесь происходит? Куда он попал? Где ребёнок? Вспомнить смог только ночёвку и заболевшую девочку. Как он здесь оказался? – вопрос не давал покоя. Доктор дал понять, что выздоровление смертельно для него, но лежать и притворяться не лучший выход. Доктор вынужден будет его выдать: здесь не он один решает. Этот санитар и сам бы убил «преступника», если бы получил такой приказ. Убежать не дадут, да и сил нет пошевелиться, не то что бежать. Отдельный от тюрьмы лазарет говорит о размахе, который не снился барону. Но выяснять придётся не ему, а у него. Жива ли малютка? Может, отшвырнули мёртвый комочек, а его взяли как источник возможной информации. Остин ещё не знал, что девочка жива и в безопасности благодаря добрым людям.
Лазарет, в котором находился Остин, принадлежал королю, как и всё, что находилось на подвластной земле: сёла, города, земли их окружающие – до самых границ горных поселений, ему не принадлежавших. Юноша совсем немного не дошёл до безопасной линии, за которой убегающие люди, вроде него с малюткой, могли считать себя свободными от притязаний короля. Этого Остин пока не знал: местные под страхом смерти не рассказывали страннику о своём положении. Даже проводник промолчал, когда свидетелей не было.
В синем коридоре зажёгся свет, идут к нему.
– Вставайте, юноша, вы больше не больной – вы преступник по нашим законам. Извольте одеваться, вот ваша одежда. Я вам больше не нужен.
Доктор развернулся, собираясь уходить, но оглянулся. Остин разглядывал знакомую фигуру врачевателя-травника. «Вот он кто, мой спаситель, ещё раз выручил из лап смерти», – не успел подумать Остин, как услышал в ответ:
– Ненадолго, юноша, ненадолго, теперь всё будут решать здесь. Прощай, Остин.
Доктор потоптался на месте и ушёл. Вместо него появился солдат. Остин был уже готов идти, но тот грубо подтолкнул его в спину, и, ещё слабый, юноша не удержался на ногах. Под хохот солдата он встал, поправил одежду и, не ожидая понуканий и тычков, побрёл к выходу.
– Прямо, иди прямо. Остин следовал указаниям солдата. Тот остановил его на лестнице.
– Сам спустишься или спустить? – солдат явно издевался.
– Сам. Сам спущусь.
Твёрдый шаг, насколько мог позволить себе юноша, и голос без дрожи, не выдающий волнения, сделали над солдатом чудо: он перестал зубоскалить и отдавал приказы чётко, а Остин их выполнял. Дошли до ворот, там уже ждала карета для преступников: крытая плотной тканью телега – сидеть можно в ней не сгибаясь. Две пары глаз следили за арестантом, но доехали без рукоприкладства. Возле большого дворца его передали слугам, ничем не отличавшимся от солдат, только без оружия. Те удивились, что арестант не бит, как обычно было, но церемониться не стали и пинали ногами, пока арестованный не перестал показывать признаки жизни. Взяли за руки и поволокли. Дальнейшее было смутно, провалы были долгими, но, приходя в сознание, он чувствовал горечь во рту, отчего его рвало. Если бы желудок был полон, он задохнулся бы от своей блевотины, но на счастье кормить в больнице его не собирались. Желудок делал позывы и сокращался до мук, сознание вновь отключалось. Было похоже – мучителям это нравилось, только заключённый не реагировал на издевательства. Смех утих, добивать не решались: суда не было. А вот после, следовало подумать о развлечениях до смерти. Замученный пленник не доводился до сведения короля, но этот был на учёте, его могли спросить в любое время. Тогда бы виновным в его гибели, без решения короля, пришлось бы встать на его место; здесь решалось так, а не иначе: с нерадивыми обращались так же, как с преступниками. Остина привели в чувство, поставили на ноги, и, уже не толкая, повели в большой зал, где восседал король в кресле из кости какого-то крупного животного, работа была великолепной. Остин поздоровался, прибавив: «Ваше величество». Королю это понравилось.
– Что, юноша, шляешься по моим землям? Всё, что на ней, моё, и ты тоже, щенок.
Король заходился в истерике, если ему мешали выражать свою мысль. Закат провинившегося тогда был близок. Остин не знал особенность короля, но счёл за умное смолчать и ждать, пока владыка не выскажет последнюю мысль на его счёт. Король был не похож на братьев-баронов, но была черта, которую юноше удалось уловить: речи, прерываемые всхлипыванием, горьким восклицанием, бормотанием, а также ранним ответом, вызывали у этих людей гнев и жестокое наказание. За преждевременные речи поплатились многие именитые граждане этой страны. Остин – арестант. «Надо терпеть, пока не прикажут ответить», – решил Остин, и это на короткое время помогало. Король изливал на арестанта свои королевские горести: как он правит неблагодарным народом, а такие, как он, бродят, бездельничают и едят пищу его народа. Речь длилась, по меркам истощённого, избитого и измученного юноши, слишком долго. Ноги подкосились, и пленник рухнул на пол без сознания. На шум вбежали слуги.
– Жив?
– Ещё дышит, ваше величество. Доктор не долечил.
– Вижу.
– Доктора сюда? – слишком ретивый слуга королю не понравился. Допрос провалился и явно не по вине доктора: король не был дураком.
– Ко мне всех, кто пытал, – он показал на лежащего пленника, – до моего суда.
Приказ был исполнен с быстротой произносимых слов.
– Сжечь!
Костёр развели во дворе под окнами судебного зала. Вопли, крики, мольбы о помощи не имели воздействия на палачей. Когда Остина
|
