9.Воскресенье
Тем не менее, передачи телевизионные пошли. Смогли все-таки Галина Петровна и Инна, разумеется с подачи Хмелевского, доказать необходимость последних. Происходили они на фоне охотничьего домика, на берегу подмосковного озера. С костром, с ухой и прочим. Однако, несмотря на все «изыски» декорации, передачи эти успехом не пользовались – серьезные люди боялись «светиться» на второсортном канале, разговоры так или иначе сводились к личности нового Президента, да и сама идея монархизма как бы слегка отодвинулась на второй план, уступив место простому любопытству. Саше было интересно знакомиться с новыми людьми. Предлагал он поучаствовать в них барону, но тот, как-то уж очень аккуратно смог отказаться.
Саша вел эти передачи непринужденно – на природе он вообще себя прекрасно чувствовал, но эта же природа диктовала ему больше слушать, смотреть, обонять, словом, больше впитывать, чем «выдавать на гора» эмоции, ощущения, свои соображения.
Так прошло все лето. К концу августа передачи вообще сошли на нет, и тихо-тихо «приказали жить». И странно – было жаль до отчаяния, что вот так все заканчивается, только-только начал входить во вкус.
Вот, вчера, кажется, была последняя. Приглашенными были отец Владимир с Тульской области, да историк МГУ, Конев Борис Ильич. Занятную байку рассказал отец Владимир. Вообще, личность замечательная – бывший «афганец» с тремя ранениями, с боевыми наградами. Кружку большую алюминиевую армейскую с собой притащил и всю дорогу пил чай из нее, ничего не ел из предложенного. Долго рассказывал про то, как дошел до понимания своего пути, как к Богу пришел и начал служение Ему. А уже под финал, когда все же историк поднял вопрос о царе, о идее конституционной монархии, отец Владимир и рассказал по этому поводу свою байку.
«Случилось это перед самой революцией, в году пятнадцатом. Замечательный наш калужский изобретатель Циолковский надумал дирижабль построить. А денег на постройку – шиш. Вот и отправился он к заводчику, не то к самому Смирнову, не то еще к кому, рангом пониже. Тот благосклонно выслушал да и говорит, что подумать надобно немного, на ветер деньги бросать не след. А пока я буду думать, не пройтись ли нам по моим цехам на предмет экскурсии – когда еще придется на винокуренном заводе побывать. А поскольку Константин Эдуардович был весьма любознателен, то с радостью и согласился, подумав, что по дороге еще какие-нибудь доводы в защиту своего замечательного изобретения сможет привести. Ну, словом, пошли. Заводчик Смирнов, пусть уж будет Смирновым, хоть и не велика беда, если я ошибаюсь, показал цеха, где производят совершенно уникальную водку для стола Его Императорского Величества, да на экспорт. Очень дорогая водка, с особым секретом приготовления. Потом показал, где у него всякие вина крепленые да десертные делаются, а потом привел в цех, где самую дешевую водку, для общего народного потребления изготовляют. А надо сказать, что пока они до этого цеха дошли, Циолковский успел надегустироваться слегка. И когда услышал, что для производства этой самой дешевой сивухи идет все, что попадется под руку, включая подметки от сапог - чтобы быстрее с ног сшибало, возмутился и ляпнул невзначай, что он верит в будущее России. Верит, что русский мужик сможет бросить это вредное занятие, бросит пить, а заодно однажды отречется от Бога и царя скинет. И наступит тогда светлое будущее. На что ему Смирнов и говорит – да вы, батенька мой, сущий революционер. Это ничего – это по теперешнему времени, даже и модно стало. И он сам, хоть и капиталист, но иногда помогает. Но то, что вы сказали, совсем уж бред, извините. Русский мужик как пил горькую, так и будет, и нет никакой такой силы на земле, что смогла бы его в этом занятии остановить. А насчет Бога, так то вполне может быть, если доказать этому дураку, что все-таки произошел от обезьяны. А впрочем, и доказывать ничего не надо – издать указ, что народ произошел от обезьяны и дело с концом, а посему и в церковь ходить не надо. Да мужик до церкви и охоч никогда не был по большому счету. И с царем может получиться, что скинет царя-батюшку, и по этому поводу напьется до беспамятства и лет, эдак пятьдесят пить будет беспробудно. Да только потом прочухается, на время протрезвеет и поймет, что же такое натворил. Вот тогда заплачет горько, да и будет опять звать царя на трон. Потому русскому человеку без царя да без Бога совсем нельзя. Только чтобы подальше где были, но были. Оно так как-то спокойнее на душе. И не так горька сивуха при этом будет казаться»
Борис Ильич долго слушал внимательно. Потом что-то для себя черканул в записной книжечке, а потом изрек, что очень уж хочется, чтобы то, что отец Владимир рассказал, было правдой. И он попытается проверить этот эпизод из жизни Циолковского.
Уже домой в Болшево ехал Саша, всю дорогу довольно хмыкал, вспоминая этот эпизод. Подвозил со съемочной площадки осветителя молодого, угрюмого и неразговорчивого. По дороге в каком-то кафе при бензозаправке поужинали. Грязновато там было, но уж больно есть хотелось. Приехал очень поздно, почувствовал, подъезжая, что как-то уж очень сегодня устал. А потому даже свет не стал в доме зажигать. Прошел в спальню, разделся и в темноте нырнул под одеяло. Засыпая подумал, что еще несколько дней и Инна с пацанами приедет и не будет так тоскливо, что лето прошло что-то совсем быстро и совершенно бестолково, что за все лето ни разу не позвонил Юрке с Варварой и Любаше. Они тоже хороши – не звонят. Будто со смертью Виктора оборвалась какая-то связь, замыкавшаяся на нем…
***
Проснулся очень рано утром с каким-то привкусом металла во рту, тяжелой головой и нехорошим предчувствием. Долго лежал неподвижно, пытаясь вспомнить сегодняшний сон, как он его сразу окрестил – «незнакомого формата». Ничего конкретного вспомнить не удалось. Только ощущения тягучести, неопределенности и бесцветности. Вот и утро такое же – неопределенное. Что-то совсем необычное. И вдруг, Саша понял – птиц совсем не слышно, и вообще, никаких звуков. На окно взглянул и не увидел ветки рябины за окном, что так нравилась ему. Серо и безразлично. «Господи, это просто туман. Всего-навсего туман. Туман и ничего более. Только отчего такая тоска? Тоска звериная какая-то – начинается где-то между глаз и заканчивается каким-то диким узлом под ложечкой.
Заставил себя подняться. В одних трусах, босиком прошел по дому, через кухню вышел на крыльцо. Туман. Дальше двух метров ничего не видно – сплошное молоко. И холодно. Первые заморозки. Трава выбеленная инеем.
И тут, точно толкнуло его что-то. В прихожей нашарил какие-то калоши, кое-как влез в них, примяв задники, и сошел с крыльца. Под ногами захрустела замерзшая трава. От беседки повернул к…
«Вот оно что. Чувствовал, что что-то должно случиться, ждал чего-то. Дождался…».
Крыло у сфинкса отвалилось и лежало рядом с постаментом, белея инеем на обратной, плохо обработанной стороне и похоже было на огромный лист, упавший с дерева, как первый вестник осени. Основание крыла было тонкое – то ли «устал металл» или просто брак какой в литье. Это ничего не меняло. Конечно, можно все это отремонтировать - пару обрезков труб в образовавшееся отверстие вставить, на них надеть отвалившееся крыло, подварить, но это ничего не меняло. Крыло отвалилось, обнажив беспомощность женщины-львицы.
Только сейчас заметил, что замерз основательно, дрожь лошадиная стала бить и стучать зубы. Ничего не стал трогать, вернулся в дом и полез под душ. Долго стоял, под теплыми струями согреваясь, пока не прошел окончательно озноб. Потом резко включил холодный душ и, окатившись разом, выскочил.
Пробежался в спальню, кое-как оделся в спортивный костюм, и только теперь почувствовал голод.
Соорудил яичницу из пяти яиц с беконом, заварил большую чашку кофе и с небывалой жадностью, чуть не давясь все это проглотил, не почувствовав даже вкуса. И только когда ощущение голода прошло, нашарил в кармане сигареты и снова вышел на крыльцо.
Туман начал рассеиваться и солнце хотя и с трудом, но все же начало согревать поникшие травы. Сел на нижнюю ступеньку крыльца, закурил и попытался привести мысли в порядок, до этого суетливо шарахающиеся в голове. Без крыла скульптура выглядела уродливо как труп кошки, невзначай попавшей под колеса машины. Как всякая изувеченная плоть.
К чему все это, и как это понимать? Можно не брать в голову, подремонтировать - всех дел-то на час. Но зачем это случилось именно сегодня? А может быть, не сегодня? Когда он в последний раз заглядывал сюда? Дня три-четыре, все равно, ничего это не меняет. Главное, для чего все это? Что-то делал не так? Упустил что-то важное? И снов нормальных, привычных, с разными эротикосексуальными сфинксами давно уже не видел, с весны, наверно. И ничего не предпринимал, никаких действий. Что-то хотел сделать и как-то само собой забывал. Что? Что забыл?
Огонек летящей в ночь сигареты и глухой хруст тела, живой плоти. Вот что забыл. Забыл выяснить, забыл вспомнить, забыл… а это, это знак, напоминание о… черт, о чем? О чем напоминание? Все, не дури себе голову, если хочешь что-то знать – действуй. Действуй и не думай о последствиях, иначе свихнешься.
Догоревшую сигарету бросил в стеклянную банку, стоящую на крыльце, полную дождевой воды, темно-коричневой от размокших окурков. Встал, подошел к скульптуре, поднял крыло и положил его сверху - как покрывалом укрыл. И пошел в дом, вспоминая, где вчера оставил телефон.
Вспоминать не пришлось - сам обнаружился, «полетом шмеля» зашелся на веранде. Звонила Инна.
- Я тебя разбудила?
- Нет, я давно на ногах. Привет.
- Привет. Как ты там? Что-то случилось? По голосу слышу?
- Просто туман и сырость.
