Каждый день отмечен и прожит.
Горе нам, что по воле Божьей
В страшный час сей мир посетили!
На щеках у старухи прохожей —
Горючие слезы Рахили.
Не приму ни чести, ни славы,
Если вот, на прошлой неделе,
Ей прислали клочок кровавый
Заскорузлой солдатской шинели.
Ах, под нашей тяжелой ношей
Сколько б песен мы не сложили —
Лишь один есть припев хороший:
Неутешные слезы Рахили!»
Прибегая к приёму параллелизма, в стихотворении «Ручей» поэт размышляет о быстротекучести и хаотичности всего земного бытия:
«Взгляни, как солнце обольщает
Пересыхающий ручей
Полдневной прелестью своей, —
А он рокочет и вздыхает
И на бегу оскудевает
Средь обнажившихся камней.
Под вечер путник молодой
Приходит, песню напевая;
Свой посох на песок слагая,
Он воду черпает рукой
И пьет — в струе, уже ночной,
Своей судьбы не узнавая»
(30 января 1916).
Жизнь и смерть – постоянные темы его лирики. Жизнь, смерть, чаяния души, столкновение этих ипостасей человеческого бытия находят отражение в поэзии.
«Под ногами скользь и хруст.
Ветер дунул, снег пошел.
Боже мой, какая грусть!
Господи, какая боль!
Тяжек Твой подлунный мир,
Да и Ты немилосерд.
И к чему такая ширь,
Если есть на свете смерть?
И никто не объяснит,
Отчего на склоне лет
Хочется еще бродить,
Верить, коченеть и петь»
(Из сборника «Тяжёлая лира», «Вечер», 23 марта 1922).
Временами прорывается всплеск эмоций, вызванный эпохальными событиями, настигшими родную страну, истерзанную революционной ломкой, каждого человека, кому выпало жить в такую эпоху:
«Как выскажу моим косноязычьем
Всю боль, весь яд?
Язык мой стал звериным или птичьим,
Уста молчат.
И ничего не нужно мне на свете,
И стыдно мне,
Что суждены мне вечно пытки эти
В его огне;
Что даже смертью, гордой, своевольной,
Не вырвусь я;
Что и она — такой же, хоть окольный,
Путь бытия»
(31 марта 1921, Петербург).
Прорывается вопль души, безысходность, приходит осознание современности как катастрофы, в которой гибнет человек и страдает человеческая душа…
«Мне каждый звук терзает слух,
И каждый луч глазам несносен.
Прорезываться начал дух,
Как зуб из-под припухших десен.
Прорежется — и сбросит прочь
Изношенную оболочку.
Тысячеокий — канет в ночь,
Не в эту серенькую ночку.
А я останусь тут лежать —
Банкир, заколотый апашем,—
Руками рану зажимать,
Кричать и биться в мире вашем»
(«Из дневника», 18 июня 1921).
Неприятие бесчеловечной реальности эпохи, протест души высвечивается в сочувствии тому, кто решил свести счёты с жизнью…
«Было на улице полутемно.
Стукнуло где-то под крышей окно.
Свет промелькнул, занавеска взвилась,
Быстрая тень со стены сорвалась —
Счастлив, кто падает вниз головой:
Мир для него хоть на миг — а иной»
(23 декабря 1922, Saarow).
Даже самые не поэтичные по классическим канонам темы: болезни, нищета, человеческие слабости – органично вливаются в строй философской лирики поэта, наполняясь глубоким содержанием.
«Смотрю в окно — и презираю.
Смотрю в себя — презрен я сам.
На землю громы призываю,
Не доверяя небесам.
Дневным сиянием объятый,
Один беззвездный вижу мрак…
Так вьется на гряде червяк,
Рассечен тяжкою лопатой»
(21–25 мая 1921).
Тема души – Психеи – в вариациях проходит через все его сборники. Душа – хранилище сил и святынь, высшего знания о жизни и человеке, опора и условие терпеливости и выносливости; причастная к высшим сферам обитания духа, к Богу, к искусству и Истине, она заставляет не только выстоять в тяжких испытаниях эпохального бытия, но и постоянно напоминает об истинном предназначении и сущности человека:
«Нет, ты не прав, я не собой пленен.
Что доброго в наемнике усталом?
Своим чудесным, божеским началом,
Смотря в себя, я сладко потрясен.
Когда в стихах, в отображенье малом
Мне подлинный мой образ обнажен, —
Все кажется, что я стою, склонен,
В вечерний час над водяным зерцалом.
И, чтоб мою к себе приблизить высь,
Гляжу я в глубь, где звезды занялись.
Упав туда, спокойно угасает
Нечистый взор моих земных очей,
Но пламенно оттуда проступает
Венок из звезд над головой моей»
(17 января 1919).
Не случайна в цитированном выше стихотворении («Мне каждый звук терзает слух…») строка, так, на первый взгляд, странно определяющая лирического героя: «Банкир, заколотый апашем». «Банкир» – это про душу, она – единственное подлинное богатство, причём дарованное человеку свыше. Душа – явление высшего порядка, она – не из этого мира, а из иного, светлого и вечного. Образ бандита («апаш») довершал впечатление неестественности, преступности отношения эпохи войн и революций к человеку и содержал косвенную характеристику такой эпохи…
Из этого следовало и ещё одно поражающее силой и верностью наблюдение: человек, покинутый душой, обречён лишь «руками рану зажимать, / кричать и биться в мире вашем»…
Об этой же сути души человека – следующие строки:
Душа! Любовь моя Ты дышишь
Такою чистой высотой,
Ты крылья тонкие колышешь
В такой лазури, что порой,
Вдруг, не стерпя счастливой муки,
Лелея наш святой союз,
Я сам себе целую руки,
Сам на себя не нагляжусь.
И как мне не любить себя,
Сосуд непрочный, некрасивый,
Но драгоценный и счастливый
Тем, что вмещает он — тебя?
(«К Психее», 13 мая — 18 июня 1920).
Сберечь в себе человека, не забывшего о человечности и Боге (в любом смысле: Бог – истина или Бог – Высшее существо, согласно религиям), сохранить в любых обстоятельствах душу живую становится, таким образом, главной задачей и обязанностью любого человека на Земле…
Созерцание чуждых этому святому делу событий, происходящих на родине и в мире, рождает сердечные муки, возмущение, гнев. И что же слышится в ответ от души-Психеи? Отказ и от участия в приобретении земных благ, и от роли «апаша» или палача.
«Довольно! Красоты не надо.
Не стоит песен подлый мир.
Померкни, Тассова лампада,
Забудься, друг веков, Омир!
И Революции не надо!
Ее рассеянная рать
Одной венчается наградой,
Одной свободой — торговать.
Вотще на площади пророчит
Гармонии голодный сын:
Благих вестей его не хочет
Благополучный гражданин.
Самодовольный и счастливый,
Под грудой выцветших знамен,
Коросту хамства и наживы
Себе начесывает он:
«Прочь, не мешай мне, я торгую.
Но не буржуй, но не кулак,
Я прячу выручку дневную
Свободы в огненный колпак».
«Душа! Тебе до боли тесно
Здесь, в опозоренной груди.
Ищи отрады поднебесной,
А вниз, на землю, не гляди».
Так искушает сердце злое
Психеи чистые мечты.
Психея же в ответ: «Земное,
Что о небесном знаешь ты?»»
(«Искушение», 4 июня — 9 июля 1921)
И ясно осознаваемы героем лирики Ходасевича те основы, на которых должен стоять мир, основы, поддерживающие в этом мире человека:
«Слепящий свет сегодня в кухне нашей.
В переднике, осыпана мукой,
Всех Сандрильон и всех Миньон ты краше
Бесхитростной красой.
Вокруг тебя, заботливы и зримы,
С вязанкой дров, с кувшином молока,
Роняя перья крыл, хлопочут херувимы…
Сквозь облака
Прорвался свет, и по кастрюлям медным
Пучками стрел бьют желтые лучи.
При свете дня подобен розам бледным
Огонь в печи.
И, эти струи будущего хлеба
Сливая в звонкий глиняный сосуд,
Клянется ангел нам, что истинны, как небо,
Земля, любовь и труд»
(«Хлебы», 26 февраля — 11 апреля 1918).
Смысл деятельности поэта и его судьба предстают в необычном осмыслении в стихотворении «Акробат»:
«От крыши до крыши протянут канат.
[justify]Легко и спокойно