В руках его — палка, он весь — как весы,
А зрители снизу задрали носы.
Толкаются, шепчут: «Сейчас упадет!» —
И каждый чего-то взволнованно ждет.
Направо — старушка глядит из окна,
Налево — гуляка с бокалом вина.
Но небо прозрачно, и прочен канат.
Легко и спокойно идет акробат.
А если, сорвавшись, фигляр упадет
И, охнув, закрестится лживый народ, —
Поэт, проходи с безучастным лицом:
Ты сам не таким ли живешь ремеслом?»
(1913,1921)
Поэт – это летописец, должник Музы, Истории, будущих поколений. И поэтому сила духа ведёт его через все смертельные опасности, через страхи, через испытания и трагедии, в них крепнет его мужество, обретается мудрость.
«Бывало, думал: ради мига
И год, и два, и жизнь отдам…
Цены не знает прощелыга
Своим приблудным пятакам.
Теперь иные дни настали.
Лежат морщины возле губ,
Мои минуты вздорожали,
Я стал умен, суров и скуп.
Я много вижу, много знаю,
Моя седеет голова,
И звездный ход я примечаю,
И слышу, как растет трава.
И каждый ваш неслышный шепот,
И каждый вам незримый свет
Обогащают смутный опыт
Психеи, падающей в бред.
Теперь себя я не обижу:
Старею, горблюсь, — но коплю
Все, что так нежно ненавижу
И так язвительно люблю»
(«Стансы», 17–18 августа 1922 Misdroy)
Стихи Владислава Ходасевича – отражение душевных движений, тяжких сомнений и мук, и вместе с тем – мужества и мощи Духа. При чтении его стихов и размышлениях о личности самого поэта вспоминаются строки Фёдора Тютчева:
«Блажен, кто посетил сей мир
В его минуты роковые!
Его призвали всеблагие
Как собеседника на пир.
Он их высоких зрелищ зритель,
Он в их совет допущен был —
И заживо, как небожитель,
Из чаши их бессмертье пил!».
Но всё-таки, наверно, не стоит накрепко «привязывать» поэзию Ходасевича всего лишь к его эпохе. Сейчас становится всё более очевидным, что его стихи имеют вневременнУю сущность: они обо всех подобных эпохах и о внутреннем сопротивлении человеческой души бесчеловечности таких эпох, они о внутренней силе человека и о его прозрениях…
«Понятно, что потрясения революции, принявшие в сознании Ходасевича своего рода эсхатологическую окраску, должны были побудить его к еще более активному поиску корней в золотом веке русской литературы, – замечает А. Л. Зорин. – Выступая в 1921 году вместе с Блоком, читавшим свою знаменитую «пушкинскую речь», на посвященных Пушкину вечерах в Петрограде, Ходасевич призвал людей уходящей культуры «аукаться <…>, перекликаться» именем Пушкина «в надвигающемся мраке». Все, что имело отношение к Пушкину, обретало в этих условиях особую ценность. Но по внутреннему чутью, по поэтическому слуху Ходасевича ближе всего, ближе современников и потомков, друзей и родных, к Пушкину стоял Державин».
Ходасевич – автор замечательной книги о Гаврииле Романовиче Державине, написанной на стыке жанров биографии писателя и романа. Она была опубликована в 1931 году в Париже, и лишь в 80-е годы прошлого века вышла в СССР.
Державин интересовал Ходасевича на протяжении всей жизни. Свою первую статью о Державине Ходасевич написал в 1916 году к столетию смерти поэта для газеты «Утро России». В статье этой Ходасевич пересмотрел традиционную оценку позднего Державина, восхитившись «тяжеловатой грацией» его анакреонтики и ее «верным и тонким чутьем к античности». «А Державин! – писал Ходасевич. – Но тут уж творится нечто вовсе несообразное. Тут под могильной плитой "лжеклассицизма" заживо погребен просто огромный поэт, которым всякая иная литература, более памятливая (а следственно, более развитая), гордилась бы по сей день. Не надо скрывать, что и у Державина имеются слабые вещи, хотя бы его трагедии. Но из написанного Державиным должно составить сборник, объемом в 70 - 100 стихотворений, и эта книга спокойно, уверенно станет в одном ряду с Пушкиным, Лермонтовым, Боратынским, Тютчевым».
Главным в Державине для Ходасевича оказывается его стихийный реализм, резкий и сокрушительный отказ от традиционных поэтических условностей и книжного этикета. Интерес к личности этого поэта заставил Ходасевича всерьёз заняться изучением его биографии. Это была долгая и кропотливая работа.
Дело усложнялось и тем, что читателям должна была быть известной «Автобиография» самого Державина, причём написанная ярким державинским стилем. Ходасевичу пришлось искать сочетания принципов историзма, объективности показа событий и подобающего стиля. Насколько ответственно он подошёл к решению этих проблем, показывает маленькое предисловие, которым он предварил свою книгу:
«После колоссальной исследовательской работы, совершенной Я. К. Гротом, в течение пятидесяти лет новых известий о жизни Державина почти не являлось. Точно так же и автор предлагаемого сочинения не ставил себе неисполнимой задачи сообщить какие-либо новые, неопубликованные данные. Нашей целью было лишь по-новому рассказать о Державине и попытаться приблизить к сознанию современного читателя образ великого русского поэта, — образ отчасти забытый, отчасти затемненный широко распространенными, но неверными представлениями.
Биограф — не романист. Ему дано изъяснять и освещать, но отнюдь не выдумывать. Изображая жизнь Державина и его творчество (поскольку оно связано с жизнью), мы во всем, что касается событий и обстановки, остаемся в точности верны сведениям, почерпнутым и у Грота, и из многих иных источников. Мы, однако, не делаем сносок, так как иначе пришлось бы их делать едва ли не к каждой строке. Что касается дословных цитат, то мы приводим их только из воспоминаний самого Державина, из его переписки и из показаний его современников. Такие цитаты заключены в кавычки. Диалог, порою вводимый в повествование, всегда воспроизводит слова, произнесенные в действительности, и в том самом виде, как они были записаны Державиным или его современникам».
В книге Ходасевича о Державине дан яркий портрет эпохи – социального времени 18 века, воссоздан его колорит, созданы не просто исторические образы, а характеры самого Державина, Екатерины Второй, Павла Первого. Прочтя книгу, понимаешь, почему Державин ставил себе в заслугу, что он «истину царям с улыбкой говорил». Судьба и личность честного и смелого царского сановника (на чьём посту так редки подобные качества), бескорыстно преданного интересам Российского государства, а к тому же одновременно являвшегося поэтом-новатором яркого дарования, в изображении Ходасевича заставляют представить себе неординарность державинской фигуры и внушают заслуженное уважение к личности этого человека. Резкие повороты державинской судьбы, его отношение к занимаемым им постам, его писательский труд, порывы вдохновения, области тематики и суть поэтического новаторства описаны с той же правдивостью и яркостью, что была свойственна державинскому стилю и его образности. «Читателю, который хотел бы познакомиться с судьбой Державина, трудно порекомендовать более ответственное чтение, чем книга Ходасевича», – справедливо замечал А. Зорин.
Замышлялась и была начата Ходасевичем книга о Павле Первом, готовились материалы к книге о Пушкине. Здоровье не позволило Ходасевичу осуществить эти замыслы.
Знакомясь с набросками и главами начатых книг, испытываешь глубокое сожаление о том, что нельзя прочитать их полностью – они остались лишь творческими замыслами Ходасевича… Так притягательна и проза, и поэзия этого «нового старого великого русского поэта».
Спустя почти что век, мы обращаемся к его творчеству, и эта возможность обогащает нас духовно…