Оба романа дилогии Домбровского написаны о том, как «человек» противостоит «нежити», о том, как можно «выжить», т. е. в страшные времена расчеловечивания остаться человеком. Домбровский в слово «жить» вкладывал именно такой смысл, так как физическое существование для него было ещё не адекватно жизни.
По сути дела, текст всей дилогии – это развёрнутая метафора человеческого сопротивления антижизни.
Первый роман дилогии, «Хранитель древностей», назван по названию должности главного героя – музейного работника. Он хранитель коллекций, экспонатов археологического отдела. От его имени ведётся повествование в этом романе, он – герой-рассказчик. Мы не знаем его имени и фамилии, все зовут его просто «хранитель». В ходе сюжета обнаруживается его непохожесть на современников, которые руководятся в действиях инстинктом самосохранения. Он постоянен во взглядах и привычках, напрочь лишён приспособленчества, умеет дружить и ценить дружбу, отзывчив, сострадателен и открыт; образован, любит и знает поэзию, историю, историю культуры; не способен на клевету и предательство. Постепенно обнаруживается, что для его современности эти качества и свойства не характерны, они не вписываются в систему морально-этических ценностей, предложенных тогдашним режимом и принятых обществом. Так герой-рассказчик оказывается хранителем древностей не только в прямом, но и в переносном, метафорическом смысле.
Всё то, что в первом романе именовалось «древностями», во втором получает наименование «ненужных вещей» («ненужных» – с точки зрения тогдашнего государства и общества), а сам «хранитель» получает здесь имя-метафору «Георгий Зыбин». «Мы, Георгии, что-то да значим!» – убеждён он, самим фактом своего существования в статусе «хранителя» духовных «древностей» споря с режимом и колебля его мораль. И в финале действительно оказывается победителем… Так реализуется автором в дилогии её главная мысль: только внутреннее сопротивление каждого человека насилию, произволу, лжи, подмене ценностей, пропаганде дегуманизации человека и общества способно не дать превратить жизнь в антижизнь.
[i] Нужные ли «вещи» – литература, искусство, вековая культура, гуманистическая мораль, человечность, уважение к личности, свобода, само право? Вечный спор, то утихающий, то обостряющийся, в зависимости от общества и господствующей в нём морали… С точки зрения Зыбина (alter ego автора в романе) – нужные, более того – это основа основ. Там, где это нарушено, утверждает он, всё превращается в фикцию: совесть, честный труд, любовь, дружба, жалость, традиции народа…[/i]
Доказывая правоту Зыбина, Домбровский и показывает читателю посредством сюжетных коллизий ситуацию попрания права (так сказать, действует «способом от противного»). Но ведь «вещи», о которых идёт спор, т. е. духовные ценности, не существуют сами по себе, и если не будет их защитников и «хранителей» (то есть людей, которые живут, руководствуясь ими), то жизнь превратится в нечто совсем иное: в мир, где действует мораль роботов или волков и овец, в тягостное и страшное существование на краю бездны… По мысли Домбровского, такая жизнь – уже антижизнь, потому что она основывается на страхе, бездушии, жестокости и состоит из постоянного и нескончаемого приспособления человека к новым обстоятельствам и новой морали, причём человек в ней одинок и беспомощен. Значит, надо сохранятьжизнь, чтобы она не превратилась в антижизнь, – полагают герой и автор, – иначе потом будет поздно что-либо переменить… Необратимость страшнее всего… Это Домбровский, ведя перекличку с Михаилом Булгаковым (помните запоздалое раскаяние Пилата после казни Иешуа?), показывает на примере сюжетных линий Корнилова и Куторги, во втором случае привлекая библейскую легенду о Христе и Иуде, но в ином аспекте и в иных целях, нежели это делал Булгаков в «Мастере и Маргарите». Авторская цель здесь – продемонстрировать, как проявившие слабость, пошедшие, оправдывая себя и свою слабость самыми разными причинами, на нравственный компромисс люди неизбежно вскоре становятся частью «нежити», «косной материи». Для Домбровского предательство есть предательство, слабость – слабость, ложь – ложь, и переименовывать эти вещи для их приукрашивания и превращения в «перевёртыши» он не согласен. Он разоблачает философию предательства, называя его «самым страшным, мутным и стыдным» для человека.
Авторы лагерной прозы, и особенно Варлам Шаламов, упрекали Домбровского в неправдоподобии счастливого финала дилогии. Но Домбровский, как справедливо подчёркивала литературовед Елена Никитина, и не писал дилогию о том, что такое сталинская система и лагеря, – он писал о том, что такое человек, о том, чем и как силён человек, и о том, что, если человек сам не захочет, то с ним ничего нельзя сделать, кроме как уничтожить его физически. Домбровский знает и понимает: физические силы в этой борьбе и сами могут иссякнуть. В финале дилогии показан безмерно уставший человек. Рисуя победу выстоявшего в схватке Зыбина, Домбровский не утешает читателя, не обесценивает стоического подвига Зыбина, не приукрашивает действительности, не преуменьшает силы антижизни и оборотней, – более того, он указывает на существование только одной опоры для человека – силы его духа…
Ушли в прошлое 30-е годы ХХ века. Скоро полвека, как ушёл из жизни Домбровский. И всё-таки хотелось бы, чтобы нынешние читатели не понаслышке знали стихи и прозу Юрия Домбровского – лирика и публициста, романтика и стоика, писателя и философа, убеждённого «хранителя древностей»…
G. Z.
