знала, это игра, это просто игра.
— Очнись, — медсестра слегка хлопнула её по щеке. — Ты вообще кто ей? Сестра? Подруга? Родственница?
— Подруга.
— Вот и езжай в ожоговый. Там и будешь дышать. А здесь не мешай работать.
Скорая уехала. Сирена включилась снова, удалялась, растворялась в городском шуме. Люди расходились. Кто-то качал головой, кто-то крестился, кто-то уже снимал видео на телефон и наговаривал в камеру: «В центре города чрезвычайное происшествие, девушка пострадала в салоне красоты».
Александра сидела на асфальте и смотрела, как розовая лужа медленно впитывается в бетон.
Она не знала, сколько просидела так. Минуту. Десять. Полчаса.
Она очнулась от того, что замёрзла. Колени ныли, ладони были в грязи, на джинсах — тёмное пятно. Не кровь. Просто вода. Просто грязь. Просто её жизнь.
Она встала. Пошла обратно в Бургер Кинг, потому что там остались вещи. Потому что надо было куда-то идти. Потому что сидеть на асфальте и ждать, когда земля разверзнется и поглотит тебя заживо — не вариант, земля не разверзается, это только в кино.
За столиком всё было как прежде. Недопитая кола. Холодная картошка. Телефон экраном вниз.
Александра села. Взяла телефон. Перевернула.
Экран загорелся. Рабочий стол. Иконки. Инстаграм, ютуб, телеграм, тикток. Никаких пустот. Никаких дыр.
Иконка «Нарративные проклятия» была на месте. Та же. Сине-зелёная. Полосатая. Пульсирующая.
— Я же удалила тебя, — сказала Александра.
Экран моргнул. Приложение открылось само.
Чёрный фон. Белый шрифт. Одна строка.
«Поздравляем! Ваше проклятие активировано. Цель: Светлана Никифорова. Статус: выполнено. Хотите продолжить?»
Кнопка: «Да». «Нет».
Александра смотрела на экран. Палец завис над кнопкой. Она не знала, сколько прошло времени. Секунда? Вечность? Светка сейчас в машине скорой, Светка дышит через раз, у Светки нет лица, а приложение спрашивает: «Хотите продолжить?»
Она хотела разбить телефон. Она хотела бросить его в стену, растоптать каблуком, утопить в раковине, сжечь, стереть, забыть.
Она нажала «Нет».
Приложение закрылось.
Александра долгим нажатием вызвала меню. «Удалить». «Подтвердить». «Удалить». «Подтвердить». «Удалить». «Подтвердить».
Иконка исчезала. Снова появлялась. Она удаляла её снова. И снова. И снова. Иконка возвращалась каждый раз, как только экран гас и загорался снова. Она была как родинка, которую сковыривают до крови, а она вырастает заново. Как шрам. Как клеймо.
— Пожалуйста, — прошептала Александра. — Уйди.
Телефон завибрировал. Сообщение. Неизвестный номер. Без текста. Только фото.
Александра открыла. На фото была она. Сидит за этим же столиком, смотрит в телефон, рядом недопитая кола. На заднем плане — памятник основателям. Света — утренняя, октябрьская. На фото ей ещё не больно.
Внизу подпись: «Не переживай. Она была недовольна своим лицом. Мы просто помогли».
Александра уронила телефон на стол. Звук удара — глухой, тяжёлый — привлёк внимание парня за соседним столиком. Он поднял голову, посмотрел на неё, хотел что-то спросить, но передумал.
Александра сидела неподвижно. Памятник основателям стоял в окне. Два бронзовых мужика смотрели в никуда. За их спинами начинался город, обычный, равнодушный, полный людей, которые ничего не знают о проклятиях, о приложениях, о том, как легко одной секундой — одним движением пальца — перечеркнуть чужую жизнь.
— Я не хотела, — сказала Александра.
Бронзовые мужики молчали.
— Я не знала, что это правда.
Они молчали.
— Это не я. Это приложение. Это какая-то хрень. Это не я сделала. Я просто нажимала кнопки. Это игра. Это просто игра.
Она обхватила голову руками. Слёзы потекли по щекам, солёные, горячие, они капали на стол, смешивались с остатками колы, расползались мокрыми пятнами.
— Прости меня, — сказала Александра. — Светка, прости. Я дура. Я идиотка. Я не хотела. Я просто злилась. Я просто устала ждать. Я просто...
Она не договорила. Потому что телефон на столе снова загорелся.
Экран сам собой включился. Рабочий стол. Иконки. Иконка «Нарративные проклятия» пульсировала сине-зелёным. Под ней — цифра. Один.
Одно непрочитанное сообщение.
Александра открыла.
«Ваша подруга Светлана Никифорова сейчас в реанимации. Врачи борются за её жизнь. Но вы же знаете: даже если она выживет, она больше никогда не будет прежней. Вы довольны результатом? Хотите попробовать ещё? У вас так много знакомых, которые недовольны собой. Мы поможем каждому».
— Нет, — сказала Александра.
«Введите имя или никнейм следующей цели».
— Нет.
Поле ввода активно.
Александра смотрела на пустую строку. Курсор мигал. Ждал.
Она не знала, что напишет. Она не знала, кто будет следующим. Она не знала, сможет ли остановиться.
За окном Бургер Кинга садилось солнце. Памятник основателям отбрасывал длинные тени. Город готовился к ночи. Люди спешили домой.
Александра сидела за столиком у окна и смотрела, как курсор мигает в пустой строке. Ровно. Бесконечно. В такт её сердцу.
Протокол не завершён. Приложение не удалено. Проклятие не отменено.
Если вы читаете этот текст — проверьте свои приложения. Посмотрите, нет ли среди них сине-зелёного квадрата. Вспомните, кого вы ненавидели сегодня.
Она ждёт. Поле ввода активно. Введите имя.
Слой второй. Рефлексия.
Тишина внутри. Прошел месяц. Я не верила. До самого конца не верила. Даже когда скорая увозила. Даже когда увидела это лицо, вернее не лицо, а то место, где оно было. Даже тогда я не верила. Я думала: совпадение. Я думала: ну бывает же совпадения, мир полон совпадений. При чем тут мой дурацкий тык пальцем в экран? При чем тут я? Я же просто сидела, ждала, скучала, злилась. Все злятся на подруг, которые опаздывают. Все мысленно желают им провалиться сквозь землю. Но они не проваливаются. Понимаете? Они не должны проваливаться. Потому что мысли — это просто мысли. Они не горят, не оставляют шрамов, не превращают красивое лицо в ожоговую карту. Так я думала. Так я успокаивала себя. Так я не сходила с ума первые две недели. Совпадение, совпадение, совпадение. Я повторяла это слово, пока оно не рассыпалось на буквы, и буквы не стали чужими.
А потом приложение вернулось. Я же удалила его. Я своими руками удалила, видела, как иконка исчезает с экрана и место становится пустым, серым квадратиком. А наутро она была на месте. Сине-зелёная, полосатая, живая. Я смотрела на неё и понимала: совпадений больше нет. Есть только я. И оно. И то, что я сделала.
В больницу я пошла на третьей неделе. До этого не могла. Сидела дома, смотрела в стену, открывала чат с ней и закрывала. Писала — стирала. Писала — стирала. В итоге не написала ничего. Пришла без предупреждения. Она лежала лицом к стене. Я смотрела на её затылок, волосы тусклые, без ламинирования, без тонирования, просто пакля. И думала: это я сделала. Этими руками. Этим пальцем с гель-лаком. Я.
Она сказала: зачем ты пришла. Не привет, не как дела, зачем ты пришла. Я не знала, что ответить. Потому что правда — это жесть, такая жесть, которую нельзя говорить вслух. Правда: я пришла проверить, жива ли ты. Правда: я пришла убедиться, что ад существует, и он внутри меня. Правда: я пришла потому, что если бы не пришла, то стала бы убийцей, которая даже не смотрит на труп. Она спросила: зачем ты пришла. Я сказала: проведать. Она сказала: уходи. Я вышла.
В коридоре сидел он. Андрей. Я знала, кто это. Видела в сторис, видела фото с ней. «Мой мир наконец обрёл цвет». Цвет — это розовый маникюр, цвет утренней зари. Теперь у неё нет цвета. Теперь у неё нет мира. Теперь у него свободные руки. Я сидела рядом с ним на скамейке и думала об этом. Я сидела и ужасалась тому, что думаю об этом. Потому что какая же ты тварь, Саша. Подруга в реанимации без лица, а ты смотришь на её парня и думаешь: свободные руки. Это не я думала. Это не я. Это оно во мне думает. Или я всегда такая была. Просто раньше не знала. Просто раньше нечем было проверить. А теперь есть. Теперь я знаю.
Сегодня днем я была у неё. Она уже не в реанимации, в обычной палате. Бинты сняли. Я увидела. Врачи говорят: первый этап прошел, дальше пластика, рубцы, коррекция. Миллион, полтора миллиона. Я смотрела на это лицо и не могла отвести взгляд. Не потому что страшно. Страшно, но я уже переболела. Я смотрела потому что искала. Искала ту Светку, с которой мы ели чупа-чупсы на химии. Искала ту Светку, которая первой узнала, что у меня месячные. Искала ту Светку, которая плакала у меня на плече, когда её бросил первый парень. Её там нет. Там вообще никого нет. Там просто кожа, стянутая, розовая, блестящая, как у новорожденного котенка. И глаза. Глаза есть. Но это не её глаза. Это глаза человека, который смотрит на стену и ждёт, когда стена ответит. Я стояла у кровати и молчала. Она молчала. Потом она сказала: ты знала. Это не вопрос был. Это приговор. Я сказала: нет. Она сказала: ты знала. Я сказала: нет, нет, нет. Она закрыла глаза. Я вышла. В коридоре села на пол. Медсестра подошла, спросила: плохо ли? Я сказала: плохо. Она дала воды. Вода была теплая, пластик вонял химией. Я пила и думала: она знает. Она не знает, но знает. Они всегда знают. Те, кого проклинают, всегда чувствуют, чья рука держала нож.
А вечером я встретилась с Андреем. Ситимолл, фонтан, кофе. Я надела черное платье. Туфли на каблуке. Маникюр свежий, розовый, цвет утренней зари. Я смотрела на свои ногти и думала: это её маникюр, это её цвет, это её парень, это её жизнь. Я сидела напротив него и пила капучино и улыбалась. И думала: если бы она не сгорела, я бы здесь не сидела. Если бы я не нажала ту кнопку, он бы смотрел на неё, а не на меня. Если бы, если бы, если бы. Я отпивала кофе и чувствовала, как внутри разрастается что-то. Не вина. Нет. Вина была первое время. Вина уже засохла от частого употребления. Внутри разрасталось что-то другое. Сладкое. Теплое. Сытое. Я назвала это облегчением. Потом я поняла: это власть.
Вечером я вернулась домой. Разделась. Села перед зеркалом. Смотрела на себя долго. Я красивая. У меня целое лицо. У меня гладкая кожа. У меня нет шрамов. У меня нет ожогов. У меня есть он. У меня есть оно. Я смотрела в свои глаза и видела там сине-зеленый блик. Или показалось. Я открыла телефон. Иконка пульсировала. Я смотрела на неё и думала: Светка была недовольна своим лицом. Она вечно говорила: нос кривой, брови редкие, кожа жирная. Я помогала ей. Я избавила её от недовольства навсегда. Теперь она довольна. Теперь ей все равно. Теперь у неё нет лица, чтобы быть им недовольной. Я помогла. Я хорошая подруга. Я хорошая. Я.
Снежана Львовна. Я ненавижу её. Я ненавидела её каждый день два года. Она унижала меня. Она говорила: чем вы заполняете свою жизнь, Александрова. Она смотрела сквозь меня. Я была для неё функцией. Отчет, таблица, ячейка. Сегодня она сказала: вы опоздали на три дня. Она не спросила, где я была. Не спросила, почему. Не спросила, как подруга. Потому что подруга — это человек, а я для неё функция. Я села в машину. Ударила по рулю. Сигнал заорал. Я смотрела на телефон. Иконка пульсировала. Я открыла приложение. Я ввела имя. Снежана Львовна. Автозаполнение, слоник, фарфоровая аватарка. «Вы уверены?» Да. «Вы уверены?» Да. «Вы уверены?» Да, да, да. Таймер. Девяносто девять — девяносто восемь — девяносто семь. Я смотрела, как падают цифры. Красная кнопка «стоп» была на месте. Я могла нажать. Я не нажала. Потому что
