Произведение «Свой-Чужой. Глава 3» автора Аноним - Литературный сайт Fabulae (страница 1 из 3)

Глава 3. О грибах и людях

Люди часто делят свою жизнь на две части: «моя жизнь ДО» и «моя жизнь ПОСЛЕ». Предполагается, что бывает момент, когда в человеческой судьбе что-то резко меняется, мир переворачивается, и мы выходим из этой встряски совершенно иными личностями. А у меня таких переломных моментов случилось, как минимум, три. И первым из них была некая неожиданная находка (в общем-то, всё остальное следует считать её закономерными последствиями). Да и можно ли назвать находкой трёхметровое «нечто», не имеющее ни тела, ни человеческого наименования.

Иноземный гость, существо из другого измерения, аномальная флуктуация силового поля?

Мы встретились в сосновом бору под Невьянском, в самый грибной сезон. Я, скажу вам, большой охотник побродить по лесу, просто так, безо всякой цели. Лес – это особая среда, со своей атмосферой, способная заманить так далеко, как только возможно. Сказки о том, как чаща завлекает бестолковых детей и уводит их «в никуда» – не такая уж и фантастика. Но не об этом сейчас речь.

В одной из таких прогулок выхожу я, стало быть, из чащи на открытый простор – широкий луг, переходящий в просеку. И в нос мне ударяет умопомрачительный запах полыни и шалфея. Цветы ковром устилают широченную поляну, пересечённую высоковольтной линией. Мерный гул проводов. Явные признаки статического электричества в воздухе. У меня появилось ощущение, что волосы мои поднимаются и даже начинают искрить.

Солнце прогревает траву, эфирный запах кружит голову. Странное ощущение марева перед глазами. Или мне мерещится, или что-то впрямь колышется в сухом и жарком лесном воздухе. И я на полном ходу, не успев затормозить, влетаю в это марево по самую макушку. Лёгкий ветер дёрнулся и затих. И не отложилось это событие в моей памяти совершенно. Поляна – да, буйное разнотравье – тоже. Но вот этот конкретный факт – как пересёкся я впервые с непонятной бесформенной сущностью в виде туманного облачка – в тот раз вылетел из головы напрочь. Только непонятная муть в сознании. Домой я вернулся будто на автопилоте. «Сходил за грибочками». Если вам интересно, это выражение в нашей местности бытовало по совершенно иному поводу: шныряли иногда по окрестным зарослям так называемые «грибоеды», молодые люди со специфическими интересами. Грибные наркоманы, проще говоря. Только я – в отличие от них – поймал глюк безо всякого псилоцибина.

И с той поры началось что-то непонятное. Марево, то самое, с которым я столкнулся на поляне, потащилось за мной. Не как щенок на привязи. Оно всего лишь стало появляться на моём пути. Нерегулярно, время от времени, но конца этому не было. Встречи не происходили в поездах, автобусах или тесных замкнутых помещениях вроде лестничных переходов или жилых комнат. Только на открытых пространствах: площадь в городе (если только эта площадь достаточно обширна), берег озера, речная долина – там, где не было посторонних свидетелей. Даже я едва догадывался, что оно рядом. Слабый свет, мерцающий в воздухе. И тягучий писклявый звук на пределе слышимости. Будто комар пищит – да и то не в этой комнате, а в соседней. Что это было? Попытки воспроизвести гудение высоковольтной линии, ту ноту, под аккомпанемент которой мы впервые встретились? Да и что пришелец в тот раз делал рядом с ЛЭП? Подпитывался энергией? А может быть, электричество тут не причём? Может, его привлёк цветущий шалфей, а провода просто случайно оказались рядом? На эти вопросы у меня не было ответов.

Время от времени, я делал попытки пообщаться с этим молчуном. Доскрестись, достучаться до его сознания, если таковое было. Словами, жестами пробить тугую тишину. Да так и не пробил. Показывал ему картинки. Стыдно сказать, даже песни пел, симфонии всякие включал – вдруг он к музыке неравнодушен. Когда всё это надоело, обзавёлся электронной аппаратурой. Откуда я взял её? Да попросту подговорил одного приятеля, бывшего однокурсника, «списать» (проще говоря, стащить) десяток приборов из его лаборатории. Он же, собственно, и помог мне их наладить. Вот только не стал я ему рассказывать, зачем мне всё это надо. Однако, пригласил его на лето в Невьянск: «Приезжай, Олег. Тут дача, озеро, рыбалка. Леса, просторы – всё, как ты любишь». Рисковал я, конечно. Одна надежда была – парень-то близорукий, и вряд ли обратит внимание на некое сгущение в воздухе, которое с занудной настойчивостью является в мой двор.

Посреди жилого района, застроенного серыми хрущовками, как раз между поселковой котельной и продуктовым магазином доживала свои годы крепко сбитая двухэтажная усадьба-восьмистенок. Старый дом, выстроенный ещё в девятнадцатом веке (принадлежавший в начале века двадцатого главному инженеру местного завода) после революции переходил из рук в руки, пока, наконец, его – уже основательно изъеденного временем и почерневшего от сырости – не выкупили родственники моей тётки. Она – будучи женщиной отзывчивой и душевной – взяла на себя обязанности сторожа и смотрителя, в то время как владельцы пытались сбыть этот «чемодан без ручки» за умеренную плату хоть кому-нибудь. Но дом был слишком просторен для комфортного проживания, покупатели не спешили приобретать обременительную недвижимость. Сама тётя заняла две комнаты в полуподвале – с окнами на уровне мостовой. Ну а я поселился в одной из трёх комнат на втором этаже. Здание было надёжно прикрыто слева и справа двухметровым забором, а сзади – стеной городской кочегарки. Лучшего места для секретного исследовательского центра и пожелать было нельзя.

Сарайчик, прилипший к дому со стороны задней стены, оказался достаточно удобным для лаборатории. Хотел я захватить ещё и погреб, переоборудовав его в мастерскую, но на это тётя категорически не согласилась. Там у неё хранились соленья-варенья и прочие огурцы. А вот сарайчик ей был совершенно не нужен. Шкафы, жестяные корпуса приборов, провода и переходники заполнили всё внутреннее пространство хозяйственного помещения. И только ржавая двустворчатая дверь отделяла всю эту лавочку от внешнего мира. Стоило раскрыть её нараспашку и… вот он, красавец – у поверхности земли едва различимый – слегка покачивается, мой скромный призрачный дружок. При посторонних он предпочитал не проявлять себя, почти полностью растворяясь в воздухе, и с Олегом они так и не встретились до конца летнего сезона (к моему безусловному облегчению). Впрочем, однажды тот мне пожаловался, что от солнечных лучей у него появляются «пространственные глюки». Но я объяснил это тем, что «это всё от повышения давления – разновидность пресловутых «глазных мушек». На этом парень и успокоился.

Стоило ему уехать восвояси, как я с головой окунулся в экспериментальную физику.

Сначала я дал облаку имя. Мне было неловко общаться с существом, которое, как я считал, обладает некоторым подобием если не разума, то хотя бы повадками биологического существа. В классификации таковых я почему-то отвёл ему место гриба, обладающего некоторыми животными инстинктами. Я решил окрестить его Клаусом. Это было похоже на слово Cloud. Ведь он и был неким облаком, сгустком тумана, только состоящего не из микроскопических капелек воды, а из бог знает чего.

Клаус стоически воспринимал издевательства с моей стороны. Что я только с ним не делал! Шпынял его акустикой, ультразвуком. Перешёл к электромагнитному излучению – варьировал диапазон частот, использовал фазовую и амплитудную модуляцию. В ответ у объекта менялся пульс, едва различимый цвет из розового становился бежевым, тон приглушённого звучания переходил с «Фа» на «Соль».

Его очертания искажались: то это был идеальный прорисованный кокосовый орех внушительных размеров, то – некое подобие свёрнутого в рулон гигантского спальника. Но я не сдавался, и моя настойчивость просто обязана была принести плоды. И однажды момент прорыва наступил.

Насколько я помню, то была последняя суббота августа. Накануне я отложил в сторону генератор метрового диапазона. С ним я добился лишь того, что мой бледный друг начал медленно крутиться вокруг своей оси, одновременно превращаясь в огромный патиссон. В тот раз я в дополнение включил «Sweet Dreams» в исполнении Eurythmix, и Клаус мне устроил настоящий «Ди-джей сет» – с танцами и светомузыкой. Позже я время от времени возобновлял эти дискотеки, похоже, они ему нравились. Он выражал свой восторг тем способом, который был ему доступен: крутился и сиял бледным светом. Но – положа руку на сердце – всё это было несерьёзно.

Две моих старых микроволновки были безжалостно раскурочены, мне нужны были магнетроны. В народе это именуется «методом проб и ошибок». Я принялся угощать приятеля порцией дециметрового излучения слабой интенсивности... Затем стал эту интенсивность поднимать…

Я ещё не осознал, что происходит, а моя рука рефлекторно нажала на «стоп». И лишь секунду спустя до моего сознания дошло, что нас обоих куда-то понесло, мы уплывали. Не вверх, не вниз, не в сторону. Или, наоборот, мы стояли на месте, в то время, как мир выворачивается наизнанку.

Холодный пот на лбу, за грудиной – отбойный молоток вместо сердца. Мне надо было прийти в себя и расслабиться. Я устроил себе большой отдых, и лишь через двое суток продолжил эксперимент – но на этот раз очень медленно и крайне деликатно.

Мы снова прошли через весь спектр волн. И я понял вдруг, что теперь всё немного по-другому. Мой приятель был привязан к генератору излучений неким невидимым поводком. Теперь у меня появилась возможность водить это существо за собой, удерживать его на определённом месте, если оставить там источник ЭМИ. Так я изобрёл «узду» и «коновязь».

Вскоре у меня возникла идея заказать «одежду» для Клауса. Перебирая варианты, я остановился на металлическом кожухе в виде усечённой восьмигранной пирамиды: некое подобие перевёрнутого гранёного стакана (позже, я сменил эту угловатую броню на обрезанный сверху конус). Мне нужно было лишь водрузить конструкцию на прочную и тяжёлую металлическую платформу. Вскоре подходящее изделие нашлось: крышка от какой-то гигантской цистерны, а может быть, и ракетной шахты. В её центре, правда, зияла прямоугольная дыра. Её я закрыл оргстеклом, а позже – текстолитом. Крепления этого «поддона» сделал разъёмными, дабы в случае необходимости отделять верхнюю часть от нижней. Все соединения были надёжно изолированы от внешней среды, что, как оказалось впоследствии, было очень даже не лишним. А для завершения моей операции, пришлось подружиться с местным крановщиком дядей Колей, нелюдимым и грубоватым работягой шестидесяти двух лет.

Доспехи были сварены и склёпаны, теперь оставалось подтянуть Клауса к круглой плите и аккуратно разместить в центре. Когда дядя Коля опускал крышку на платформу, я – безусловно нарушая нормы безопасности – стоял в самой её середине (и одновременно в центре мерцающего кокона, чего