дядя Коля не мог видеть из своей кабины). Мой невидимый приятель не сопротивлялся, стоически позволив заточить себя внутри оболочки. Более того – когда крышка встала на место, он аккуратно подстроил контуры своего тела под форму конструкции, даже частично проникнув внутрь металлического слоя. Я уверен, стоило ему захотеть, он мог бы спокойно выплыть наружу, эта преграда вряд ли была способна его удержать. Желая убедиться в том, что всё в порядке, я дал команду дяде Коле, чтобы он ещё раз приподнял и опустил «стакан». Мой невидимый друг оставался на месте, не унёсся во всю прыть, даже не проявил никаких отрицательных эмоций (их я, как мне казалось, научился угадывать по оттенкам его сияния). Так что «костюмчик» ему, похоже, понравился – сидел на нём как влитой. Если бы я почувствовал недовольство своего подопечного, клянусь, тотчас же отказался бы от своей затеи. Возможно, попробовал бы что-нибудь другое. Но получилось всё именно так, как я и планировал. Шалтай-Болтай, закованный в доспехи, отныне представлял собой стационарную лабораторию саму в себе. И я даже не предполагал тогда, какие перспективы открывались передо мной, начиная с этого момента.
Дядя Коля – как всегда невозмутимый, отчалил восвояси, а я продолжил работать над новым агрегатом, который всё больше напоминал мне нечто среднее между батискафом и спускаемым аппаратом лунной станции.
Две пары дросселей и пара клистронов по четырём сторонам: как раз между окнами. Под крышей были размещены аккумуляторы – такая оснастка позволяла держать кокон в сетке электромагнитного поля и управлять им, дёргая за ту или иную нить паутины.
«Стреножив жеребца», я продолжал исследование. Всё это было увлекательным и одновременно пугающим до жути. Возможно, подобные эмоции ощущал Жак Ив Кусто, погружаясь на дно Марианской впадины. Наши путешествия на «изнанку» возобновлялись всё чаще и чаще.
Мы – с приятелем вдвоём – позволяли себе оставаться в глубинах нового измерения всего несколько минут, и тут же возвращались обратно. Мне надо было прокачать мои действия до автоматизма, подобно тому, как новичок учится водить автомобиль. В своих первых попытках я был очень осторожным: как только окружающие дома покрывались туманом, и сквозь него начинали проступать контуры призрачного ландшафта, я тотчас давал команду «на возврат». Теперь, когда Клаус был укреплён надёжной бронёй, я решился продвинуться немного дальше прежнего. Так я открыл фазу «Б».
Туман начинал рассеиваться. Пространство из вязкого становилось снова прозрачным и осязаемым. Но это было совсем другое окружение. Прежде картина смутно просматривалась сквозь дымку. Теперь она стала чёткой, вполне различимой и даже, как какой-то стылой и более промозглой, чем на Земле. Сначала из мутной пелены выступал пустырь, заросший травой, но не той, что росла во дворе моего дома. Даже первый беглый взгляд принёс ощущение инородности. То есть, скорее, я был инородным телом в этом мире. Недалеко от пустыря темнела лесная опушка. Деревья были вполне земными: знакомые мне осины, берёзы. Дальше, перемежаясь, возвышались сосны и ели. Не уверен, но возможно, я заметил две-три пихты. А вот то, что открылось с противоположной стороны, было действительно необычным и странным.
Там возвышались серые двухэтажные здания с зияющими отверстиями прямоугольной формы – чуть выше человеческого роста – и горизонтальными окнами, напоминающими прищуренные глаза. Чем-то они были похожи на «волоковые» деревенские окошки. Строения – на первый взгляд – располагались хаотично. Однако, стоило присмотреться, и в этом хаосе всё же просматривался явный намёк на упорядоченность или структурность. Было похоже на то, что в этой планировке кто-то пытался зашифровать некий осмысленный текст. Скрытое послание? Кому? Куда? С какой целью?
Этот квартал мог бы напомнить декорации к фильму, но в нём не было свойственной им легкомысленности. В серых коробках была какая-то угрюмая правда. А ещё – тоска и уныние. Они не вызывали ощущения заброшенности. Возникала странная мысль, что эти дома выросли сами по себе, и люди (или иные существа) не использовали эти бункеры для того, чтобы в них жить или хотя бы находить временный приют. И мне здесь очень не нравилось. Мой восторг первооткрывателя довольно быстро иссяк, и на смену ему приходило чувство брезгливости. Не подумайте, здесь не было атмосферной «зловещей тишины». Лес, как ему полагалось, шумел от ветра. Время от времени раздавался звук треснувшей ветки, иногда я слышал, как кричала птица. Но эти приземистые дома, эти серые, покрытые пылью стены… И ещё вот что – запах! Воздух был наполнен лёгкими, но вполне ощутимыми ароматами плесени, сырости и гниения.
В постройке, которая располагалась ближе всего, чернел проём, приглашая зайти внутрь. До него было всего каких-то пять-десять метров. Дважды я открывал дверь своего убежища и даже делал первый шаг, ступая на новую почву. Трава пружинила под ногами, словно подталкивая к действию. Но я снова и снова отступал под защиту своей маленькой крепости.
А на третий день меня навестили.
Мы лишь немного разминулись с этим существом. События развивались следующим образом: затворив железную дверь, я приготовился дать самому себе очередную отповедь за нерешительность, робость и недостойное поведение. В воздухе кабины ещё висел, не успев выветриться, запах влажной гнили. Прошло всего полминуты, я даже не успел приступить к первой обвинительной фразе, типа: «Доколе ты будешь, Катилина, испытывать своё собственное терпение, торча здесь, словно прыщ…», как вдруг боковым зрением заметил продолговатую тень. В окне моей будки мелькнул силуэт. Я внезапно пожалел о том, что на моих иллюминаторах не было ни ставней, ни занавесок. И хотя с той стороны меня не могли увидеть (тонированные стёкла обошлись в немалую сумму), я всё-таки ощущал некоторую беспомощность. И не без основания, как оказалось впоследствии. Меня в тот раз спасло только то, что незнакомец (я ещё толком не разглядел ни его фигуры, ни комплекции – только бледную ткань одежды) вёл себя суетливо и никак не мог сосредоточиться на объекте своего интереса, то есть на мне. Он, похоже, чувствовал моё присутствие, но затруднялся определиться с точным направлением. Я, в свою очередь, не горел желанием изучать и разглядывать это существо. Мне достаточно было кинуть беглый взгляд в его сторону, чтобы убедиться, что дело нечисто. Уже потом, анализируя снимки с камеры, я очень хорошо разглядел внешний облик туземца, довольно экзотически для этой неопрятной местности. Это была женщина средних лет, с блёклым, невыразительным лицом, но при этом одетая в белоснежное (на фоне окружающей сырости и грязи) длинное платье с высоким корсажем. В руке она держала кружевной зонтик, рукоятку которого нервно подкручивала. Это представлялось достаточно неожиданным – появление этой особы на краю дикого леса. Более того, мне на какой-то миг показалось, что произошёл сбой: мой транспорт, развернувшись, странным образом оказался в нашем, земном мире, откуда я стартовал полчаса назад. Но такая ситуация выглядела бы ещё глупее. От «изнанки» я мог бы ожидать чего угодно. Но появления куртуазной леди, упакованной в кружева, среди пошлой уездной слякоти – нет уж, увольте!
Теперь-то я понимаю, что если бы эта встреча состоялась на открытом пространстве, подобные сомнения даже не возникли бы в моей голове. Не успели бы возникнуть. Психическое состояние человека, находящегося рядом с гипнофором, встраивается в замкнутую систему, в которой на концах отрезка присутствуют лишь двое: хищник со своей приманкой и жертва, опутанная невидимой сетью. Но на этот раз ситуация развивалась не по плану. «Женщина» явно была сбита с толку. Взгляд её беспорядочно метался, и когда он случайно чиркнул по моему окну, я ощутил смутный толчок, некое эмоциональный порыв, желание пообщаться. На ум пришёл зов Каа: «Идите ко мне, бандерлоги». Я уже протянул руку к двери и вдруг почувствовал явное напряжение в воздухе. Рука будто бы натолкнулась на невидимую преграду. Эта преграда была слабой, зыбкой, но вполне реальной. Мой Клаус впервые дал о себе знать совершенно новым для меня способом. Это было настолько неожиданно, что мой мозг будто протрезвел. Я тряхнул головой, сжал волю в кулак и, отринув последние сомнения, активировал магнетрон, размещённый на обшивке «стакана». В ту же секунду вокруг белой фигуры возник голубоватый ореол. А затем существо внезапно подскочило на полметра, охваченное пламенем. Имитация человеческой фигуры распалась, будто развернулся кусок материи, скрученный в жгут. Эта материя разлетелась лоскутами, оставив силуэт, напоминающий дёргающуюся куклу-марионетку. Но и он продержался недолго, распался пеплом. Огонь погас.
Я опустился на табурет. Меня трясло. Я сделал глубокий вдох-выдох, пытаясь прийти в себя, но тут же был вынужден схватиться за край стола, потому что пол качнулся, и поляна, судя по виду из окна, стала медленно уплывать вниз. Нет, конечно, она оставалась на месте. Это приподнимался мой железный «стакан». Из последних сил постаравшись взять себя в руки, я медленно-медленно погасил питание магнетронов. Мы аккуратно приземлились – метрах в пяти от того места, где только что свершилось первое в этом мире аутодафе. Выходило, что менее, чем за десять минут, я сделал сразу два открытия. Открытие номер один: рядом со мной ходят очень странные (и скорее всего опасные) твари, способные принимать человеческий облик. И номер два: мой Клаус, как оказалось, способен поднять не только себя, но и дополнительный груз, включая все свои металлические доспехи и меня впридачу.
Записи в журнале
«Один короткий модулированный импульс (рисунок спектра прилагается) на несущей частоте 500 килогерц – поворот направо. Добавляем обертон (ещё один рисунок) – меняется скорость и радиус поворота»
«Два коротких по 200 килогерц (схема прилагается) – резкая остановка, переход к плавному скольжению»
И прочее, прочее…
Мой пепелац научился лететь вперёд, сдавать назад, поворачивать, менять высоту. При этом он всегда сохранял вертикальное положение. Максимальный крен, которого я смог от него добиться – два градуса. Ни «тангажа», ни «рысканья». А впрочем, что мне нужно было? Фигуры высшего пилотажа, «петли» и «бочки»? А может быть, он попросту на это не способен. Ведь не будете вы заставлять верховую лошадь кувыркаться и делать сальто. Этого не допускает её природа. Скакать боком, делать колесо, пятиться – это называется цирк. А мне нужна практичность и надёжность. Мы получили возможность путешествовать по «изнаночному миру», не подвергая себя риску нападения.
Я разработал собственный протокол безопасности. Перед тем, как покинуть убежище, совершал облёт местности и убеждался, что вокруг нет опасных тварей. И хотя где-то в глубине души я жаждал этой встречи, но разумная осторожность всегда одерживала верх.
