Проснувшись, я долго лежала с закрытыми глазами, цепляясь за обрывки сна, пытаясь разглядеть в нём то, что не успела уловить… Но сон уже был далёк, как детство. А реальность стояла по ту сторону век и ждала. Ей нужно было встретиться со мной с глазу на глаз, чтобы снова убедить в своем существовании. О, она это умеет! Быть убедительной… Врывается заоконной суетой, тормошит заполошными звонками, предоставляет список дел на каждый день и каталог путешествий на каждые полгода. Всё по расписанию: кофе, дорога, светофоры, потоки людей, кварталы.
Почему-то на перекрёстках всегда подмывает свернуть не туда.
Я очнулась от раздраженных гудков машин, самые нетерпеливые объезжали по обочине, выкрикивая ругательства и показывая средний палец. Испуганно надавив на педаль газа, я сорвалась с места и, вместо того, чтобы повернуть, проехала прямо…
Чертыхаясь, я заехала на небольшую рыночную площадь, оглядываясь в поисках разворота. Вдруг наперерез пробежал кот. Он практически кинулся под колеса. Резко затормозив, я вышла из машины, чтобы убедиться, что не сбила его. Гудки машин стихли, будто их поглотил туман. Я моргнула — и вместо асфальта под ногами увидела булыжную мостовую. В воздухе запахло корицей и старой тканью. Палатка стояла прямо передо мной, хотя секунду назад её здесь не было.
Навстречу шагнул пожилой мужчина в мешковатом плаще. Глядя будто сквозь, он протянул мне руку, потом повернул её ладонью кверху и разжал пальцы. На ладони лежал билетик. Немного помятый, с потрепанными краями.
— Представление только начинается, вы почти вовремя.
Внезапно налетевший ветерок сбросил с него шляпу и колыхнул полог палатки.
Я машинально поймала взлетевший с его ладони билетик. Продавец неуклюже шарил палкой по полу. Но шляпа висела над ним. Она застряла широкой полой в проёме внутренней части палатки. Откуда-то донеслась песенка.
Мы открываем представленье:
Прохожий, проходи, не стой,
Попутчик - редкое явленье,
Наш балаган почти пустой.
Я шагнула вперёд, отодвинула полог, и шляпа упала мне в руку.
Серая мятая шляпа из мягкого фетра в одной руке, билетик на представление в другой. Передо мной куклы-марионетки.
Начало представления я всё же пропустила. Куклы, не реагируя на появление единственного зрителя, продолжали играть. Странным образом, это подействовало на меня расслабляюще. Я не помешала им своим опозданием, им вообще никто и ничто не в силах помешать. Стало легко. Я нашла себе место поудобнее.
На сцене кукла играла маленькую девочку, мечтающую стать солисткой хора. Всё у неё для этого было. И необычный звенящий тембр голоса, и невозможная трогательность. Смотр через месяц, руководительница хора во время репетиции ходила вдоль рядов хоровиков и слушала, и прислушивалась.
И вот она берёт меня за руку, выводит перед хором, Даёт знак аккомпаниатору, та играет вступление, я прекрасно знаю партию, но ноги дрожат, коленки слабеют, голоса не слышно…
— Ну чего ты! Давай ещё раз…
Аккомпаниатор опять играет вступление, я полна решимости спеть, я очень хочу петь… Но голос отказывается… Я возвращаюсь на свое место, мы продолжаем репетицию без солиста. Я самозабвенно пою, голос летит легко и свободно поверх голов моих одноклассников и достигает ушей Людмилы Ивановны. Она опять берёт меня за руку и ведёт к инструменту. И всё повторяется.
Я ушла из музыкальной школы, хотя любила петь в хоре до ликующих мурашек.
"Я? Но… причём тут я?" - молнией пронеслось в голове.
Кукла шла к инструменту, надев маску гордыни, и, видимо, ничего вокруг себя не замечала. Даже сопровождаюшего её шута в колпаке в виде вопросительного знака. Тот смешно дразнился.
— Эй, ты!
Она не реагировала.
— Глухая, что ли? Глухая солистка… А что? Что-то в этом есть… поёшь себе… и никто не мешает… Но что это за мечта такая — быть лучшей? Вот я понимаю мечта - съесть кило мороженого.
Он пыжился, изображая меня напыщенную, надувал щеки и пучил глаза.
Я не выдержала и расхохоталась. Рядом со мной громко смеялся продавец билетов. Он забрал из моих рук шляпу и озорно подмигнул.
— Я думала, что вы слепой…
— Слепой я там, - махнул он рукой в сторону выхода, - а представление вижу.
— Смешно меня клоун изобразил!
— Клоун? — он приподнял бровь, и в этот миг свет на сцене дрогнул. — Где?
— Да вон же…
Он взглянул на сцену и вдруг, позабыв обо мне, вскочил с места и закричал:
— Мазила! Куда бьёшь?
Потом он плюхнулся на место, вытер пот со лба и вновь увидел меня и мой удивлённый взгляд. Он кивнул в сторону сцены:
— Там моя команда играет, идёт турнир за звание лучшей футбольной команды… Я — вратарь. Возомнил себе, что на мне только и держится вся игра. Смешно!
Я впилась взглядом в актёров. Никакого футбола на сцене не было. Действие разворачивалось в кабинете директора, где девочке предлагали продолжить обучение, но она всё‑таки ушла из школы и поверх маски гордыни повесила на себя маску страха.
Потом на сцене появилась женщина в годах; на ней было столько масок, что она еле стояла на ногах. Днём она работала в одном ведомстве бухгалтером, безропотно выполняя расчёты, заполняя отчёты. А по ночам снимала с себя все маски и летала на метле. Она писала стихи, придумывала мелодии, пела песни так звонко и была абсолютно счастлива. Каждое утро она не хотела открывать глаза, а в висках бились вопросы: “Кто я? Что я здесь делаю?”
— Да вон же…
Он взглянул на сцену и вдруг, позабыв обо мне, вскочил с места и закричал:
— Мазила! Куда бьёшь?
Потом он плюхнулся на место, вытер пот со лба и вновь увидел меня и мой удивлённый взгляд. Он кивнул в сторону сцены:
— Там моя команда играет, идёт турнир за звание лучшей футбольной команды… Я — вратарь. Возомнил себе, что на мне только и держится вся игра. Смешно!
Я впилась взглядом в актёров. Никакого футбола на сцене не было. Действие разворачивалось в кабинете директора, где девочке предлагали продолжить обучение, но она всё‑таки ушла из школы и поверх маски гордыни повесила на себя маску страха.
Потом на сцене появилась женщина в годах; на ней было столько масок, что она еле стояла на ногах. Днём она работала в одном ведомстве бухгалтером, безропотно выполняя расчёты, заполняя отчёты. А по ночам снимала с себя все маски и летала на метле. Она писала стихи, придумывала мелодии, пела песни так звонко и была абсолютно счастлива. Каждое утро она не хотела открывать глаза, а в висках бились вопросы: “Кто я? Что я здесь делаю?”
Я открыла глаза. Передо мной был зал, а подо мной сцена. Вокруг скакал потешный клоун и дразнился:
— Слышь, чё говорю? Оглохла, что ли?
— Чего тебе? — беззлобно огрызнулась я.
— Ура! — клоун перекувыркнулся через голову и на лету поймал слетевший с головы колпак в виде вопросительного знака. — Наконец-то! Сколько я ждал, пока у тебя появится слух…
Он с готовностью подал мне нитку, свисающую откуда-то сверху.
— Цепляйся.
— Что это? — я растерялась.
— Пусть думают, что ты кукла, — бросил он и, сорвав с головы колпак, низко поклонился кому‑то за моей спиной.
— Пусть думают, что ты кукла, — бросил он и, сорвав с головы колпак, низко поклонился кому‑то за моей спиной.
Осторожно придерживая край полога, в шатёр входил новый зритель.
В мою ладонь легла прочная нить. Где-то далеко тонко заскулила музыка, я почувствовала тепло, одновременно меня пробрал озноб. Воздух подёрнулся еле заметной рябью, из него выткался образ танцующей девушки, за ней появился солдат на одной ноге, проплыла рыбка, блеснув золотым боком, высоко в небе срывал все возможные пределы летчик Экзюпери, обгоняя чайку по имени Джонатан, за ними наблюдал светловолосый мальчуган, и звонко смеялись его смехом все звёзды во вселенной. Зазвучали голоса тех, кто играл на этой сцене до меня.
Мы отыграем акт за актом,
Хоть будет наш шатёр пустой,
Мы - куклы из обычной ваты,
На нитке длинной, холостой.
Нить ожила — запульсировала, как вена, наполняясь теплом. Клоун подмигнул и растворился в воздухе, оставив после себя лишь колпак, медленно кружащийся в луче света. Я потянула за нить — и сцена под ногами дрогнула, словно палуба корабля на волне.
Вокруг зазвучали голоса — негромкие, переливающиеся, как ручей по камешкам:
«Я боялась, что мои рисунки не настоящие …»
«Я прятал стихи в карман пиджака, но они прожгли дыру…»
«Мне сказали: «Так не танцуют», — а я всё танцевала…»
Это были они — куклы, марионетки, актёры балагана. Их истории сплетались в единую ткань, где каждая нить — чья‑то невысказанная мечта.
Я посмотрела на нить в своей руке. Она вела прямо к сцене, к микрофону, к свету. Где‑то вдали звенел смех — мой смех, тот, который я давно заперла в шкафу вместе с детскими рисунками.
Я отпустила нить. Она взлетела вверх, превращаясь в созвездие из крошечных огоньков. Каждый огонёк — чья‑то история, чей‑то смелый вдох.
— Я здесь, — сказала я. — И я буду петь.
Зал взорвался аплодисментами. Но это были не зрители — это бились крылья тех, кто когда‑то сдался. Теперь они смотрели на меня с надеждой.
И тогда я запела.
Сначала звук был тихим, дрожащим. Но с каждым словом голос наполнялся силой. Он летел над залом, касался стен палатки, пробивался сквозь полог к тем, кто забыл о своей детской мечте.
Палатка задрожала, полог затрепетал, будто парус на ветру.
[justify] Я стояла на рыночной площади, залитой утренним солнцем. Кот, тот
