Проснувшись, я долго лежала с закрытыми глазами, цепляясь за обрывки сна, пытаясь разглядеть в нём то, что не успела уловить… Но сон уже был далёк, как детство. А реальность стояла по ту сторону век и ждала. Ей нужно было встретиться со мной с глазу на глаз, чтобы снова убедить в своем существовании. О, она это умеет! Быть убедительной… Врывается заоконной суетой, тормошит заполошными звонками, предоставляет список дел на каждый день и каталог путешествий на каждые полгода. Всё по расписанию: кофе, дорога, светофоры, потоки людей, кварталы.
Почему-то на перекрёстках всегда подмывает свернуть не туда.
Я очнулась от раздраженных гудков машин, самые нетерпеливые объезжали по обочине, выкрикивая ругательства и показывая средний палец. Испуганно надавив на педаль газа, я сорвалась с места и, вместо того, чтобы повернуть, проехала прямо…
Чертыхаясь, я заехала на небольшую рыночную площадь, оглядываясь в поисках разворота. Вдруг наперерез пробежал кот. Он практически кинулся под колеса. Резко затормозив, я вышла из машины, чтобы убедиться, что не сбила его. Гудки машин стихли, будто их поглотил туман. Я моргнула — и вместо асфальта под колёсами увидела булыжную мостовую. В воздухе запахло корицей и старой тканью. Палатка стояла прямо передо мной, хотя секунду назад её здесь не было.
Навстречу шагнул пожилой мужчина в мешковатом плаще. Глядя будто сквозь, он протянул мне руку, потом повернул её ладонью кверху и разжал пальцы. На ладони лежал билетик. Немного помятый, с потрепанными краями.
— Представление только начинается, Вы почти вовремя.
Внезапно налетевший ветерок сбросил с него шляпу и колыхнул полог палатки.
Я машинально поймала взлетевший с его ладони билетик. Продавец неуклюже шарил палкой по полу. Но шляпа висела над ним. Она застряла широкой полой в проёме внутренней части палатки.
Вдруг откуда-то донеслась песенка.
Мы открываем представленье:
- Прохожий, проходи, не стой,
Попутчик - редкое явленье,
Наш балаган почти пустой.
Я шагнула вперёд, отодвинула полог, и шляпа упала мне в руку.
Серая мятая шляпа из мягкого фетра в одной руке, билетик на представление в другой. Передо мной куклы-марионетки.
Начало представления я все же пропустила. Куклы, не реагируя на появление единственного зрителя, продолжали играть. Странным образом, это подействовало на меня расслабляюще. Я не помешала им своим опозданием, им вообще никто и ничто не в силах помешать. Стало легко. Я нашла себе место поудобнее.
На сцене кукла играла маленькую девочку, мечтающую стать солисткой хора. Всё у неё для этого было. И необычный звенящий тембр голоса, и невозможная трогательность. Бывшую солистку поймали за руку, когда она вытаскивала кошелёк из кармана пальто одноклассницы, висящего в раздевалке музыкальной школы. Было разбирательство, исключение из школы, хор остался без солиста. Смотр через месяц, руководительница хора во время репетиции ходила вдоль рядов хоровиков и слушала, и прислушивалась.
И вот она берёт меня за руку, выводит перед хором, Даёт знак аккомпаниатору, та играет вступление, я прекрасно знаю партию, но ноги дрожат, коленки слабеют, голоса не слышно…
— Ну чего ты! Давай ещё раз…
Аккомпаниатор опять играет вступление, я полна решимости спеть, я очень хочу спеть… Но голос отказывается… Я возвращаюсь на свое место, мы продолжаем репетицию без солиста. Я самозабвенно пою, голос летит легко и свободно поверх голов моих одноклассников и достигает ушей Людмилы Ивановны. Она опять берёт меня за руку и ведёт к инструменту. И всё повторяется.
Я ушла из музыкальной школы, хотя любила петь в хоре до ликующих мурашек.
"Я? Но… причём тут я?" - молнией пронеслось в голове.
Кукла шла к инструменту, надев маску гордыни, и, видимо, ничего вокруг себя не замечала. Даже сопровождаюшего её шута в колпаке в виде вопросительного знака. Тот смешно дразнился.
— Слышишь? Глухая, что ли? Глухая солистка… А что-то в этом есть… поёшь себе… и никто не мешает… Но что это за мечта такая - быть лучшей? Вот я понимаю мечта - съесть кило мороженого.
Он пыжился, изображая меня напыщенную, надувал щеки и пучил глаза.
Я не выдержала и расхохоталась. Рядом со мной громко смеялся продавец билетов. Он забрал из моих рук шляпу и озорно подмигнул.
— Я думала, что Вы слепой…
— Слепой я там, - он мотнул головой в сторону выхода, - а представление вижу.
— Смешно меня клоун изобразил!
— Клоун? - он приподнял бровь, и в этот миг свет на сцене дрогнул. - Вы о чём? На сцене сейчас играют футбольный матч… Я - вратарь. Возомнил себе, что на мне только и держится вся игра. Смешно!
Я впилась взглядом в актеров. Никакого футбола на сцене не было. Действие разворачивалось в кабинете директора, где девочке предлагали продолжить обучение, но она таки ушла из школы, и поверх маски гордыни повесила на себя маску страха. Потом на сцене появилась женщина в годах, на ней было столько масок, что она еле стояла на ногах. Днем она работала в одном ведомстве бухгалтером, безропотно выполняя расчёты, заполняя отчеты. А по ночам снимала с себя все маски и летала на метле. Она писала стихи, придумывала мелодии, пела песни так звонко и была абсолютно счастлива. Каждое утро она не хотела открывать глаза, а в висках бились вопросы:“Кто я ? Что я здесь делаю?”
Я открыла глаза. Передо мной был зал, а подо мной сцена. Вокруг скакал потешный клоун и дразнился:
— Слышь, че говорю? Оглохла, что ли?
— Чего тебе? — беззлобно огрызнулась я.
— Ура! — клоун перекувыркнулся через голову и на лету поймал слетевший с головы колпак в виде вопросительного знака. — Наконец-то! Сколько я ждал, пока у тебя появится слух…
Он с готовностью подал мне нитку, свисающую откуда-то сверху.
— Цепляйся.
— Что это? Для чего?
— Пусть думают, что ты кукла. Так им легче.
Он кивнул головой в сторону входа. Осторожно придерживая край полога, в шатёр входил новый зритель.
В мою ладонь легла прочная нить. Где-то далеко тонко заскулила музыка, я почувствовала тепло, одновременно меня пробрал озноб. Воздух подёрнулся еле заметной рябью, из него выткался образ танцующей девушки, за ней появился солдат на одной ноге, проплыла рыбка, блеснув золотым боком, высоко в небе срывал все возможные пределы летчик Экзюпери, обгоняя чайку по имени Джонатан, за ними наблюдал светловолосый мальчуган, и звонко смеялись его смехом все звёзды во вселенной. Зазвучали голоса тех, кто играл на этой сцене до меня.
Мы отыграем акт за актом,
Хоть будет наш шатёр пустой,
Мы - куклы из обычной ваты,
На нитке длинной, холостой.
Нить ожила — запульсировала, как вена, наполняясь теплом. Клоун подмигнул и растворился в воздухе, оставив после себя лишь колпак, медленно кружащийся в луче света. Я потянула за нить — и сцена под ногами дрогнула, словно палуба корабля на волне.
Вокруг зазвучали голоса — негромкие, переливающиеся, как ручей по камешкам:
«Я боялась, что мои рисунки не настоящие …»
«Я прятал стихи в карман пиджака, но они прожгли дыру…»
«Мне сказали: «Так не танцуют», — а я всё танцевала…»
Это были они — куклы, марионетки, актёры балагана. Их истории сплетались в единую ткань, где каждая нить — чья‑то невысказанная мечта.
Я посмотрела на нить в своей руке. Она вела прямо к сцене, к микрофону, к свету. Где‑то вдали звенел смех — мой смех, тот, который я давно заперла в шкафу вместе с детскими рисунками.
Я отпустила нить. Она взлетела вверх, превращаясь в созвездие из крошечных огоньков. Каждый огонёк — чья‑то история, чей‑то смелый вдох.
— Я здесь, — сказала я. — И я буду петь.
Зал взорвался аплодисментами. Но это были не зрители — это бились крылья тех, кто когда‑то сдался. Теперь они смотрели на меня с надеждой.
И тогда я запела.
Сначала звук был тихим, дрожащим. Но с каждым словом голос наполнялся силой. Он летел над залом, касался стен палатки, пробивался сквозь полог к тем, кто забыл своей детской мечте.
Палатка задрожала, полог затрепетал, будто парус на ветру.
Я стояла на широкой площади, залитой утренним солнцем. Кот, тот самый, что чуть не попал под колёса, тёрся о мои ноги, мурлыча.
- Васька! А ну подь сюды! Не приставай к людям...
На скамейке, аккуратно застеленной газетой, сидел мужик с бутылкой пива. Его помятое лицо расплывалось в мягкой улыбке, а красные опухшие глаза блестели от слёз. Васька напоследок воткнулся лобастой башкой в мою брючину и, что-то муркнув себе под нос, пошёл к хозяину.
- Я спал... слышу, поёт кто-то, спросонья думал - дворничиха наша. Она, когда. цветы поливает, всегда песню заводит.
Мужик погладил Ваську, свернувшегося клубком на его газете.
- Потом понял, не её репертуар. Ты о чём, дочка, пела? Ну прям, душу вывернула...
Он шмурыгнул носом и полез в карман за платком.
Я присела рядом с Васькой и провела рукой по его рыжей шерсти.
- Вы видели здесь палатку?
- Да тут их пруд пруди. Но сегодня не рыночный день. Ты завтра приезжай.
- Да нет, не торговую... такая круглая тут была, будто шатёр небольшой, старая такая, тканевая...
Я оглянулась. Позади меня стоял ряд деревянных прилавков. Над ними полосатые тенты в сине‑белую полоску и красно‑белую клетку.
- Дочка, ты можешь ещё раз спеть? Что-то там про дождик... или про маму... или про меня...
Проснувшись на следующее утро, я долго лежала с закрытыми глазами, пытаясь вернуться во вчерашнее представление. Но оно всё отдалялось, рассыпаясь на светящиеся крохи. Вздохнув, я открыла глаза, вновь погружаясь в будничную суету. Кофе, дорога, светофоры, потоки людей, кварталы.
На перекрёстке проехала прямо. Небольшая рыночная площадь сегодня с утра была полна зазывающими криками торговцев, запахом свежеиспечённого хлеба с хрустящей корочкой, мёда, цветочной пыльцы с букетов полевых цветов, копчёной рыбы и спелых яблок. Где‑то жарили семечки — их тёплый, чуть ореховый запах смешивался с дымком от мангала, где готовили лепёшки.
Ничего напоминающего вчерашнюю палатку.
Я подошла к прилавку с сувенирами. Старик с седой бородой продавал глиняные горшки и свистульки в виде птичек. Мне вдруг захотелось купить что нибудь. Я сунула руку в карман. Билетик. С потрепанными краями. На вчерашнее представление. Значит, не привиделось...
Колени задрожали.
- Вы что-то хотели взять? - тихий голос старика вернул меня в реальность.
- Возьмите это, - на его ладони, словно изрезанной линиями жизни, мудрости, любви, лежал маленький глинянный кувшинчик.
Когда-то в детстве мы лепили кукольную посуду из глины. Один горшочек у меня получился тогда не очень скособоченным. Я бы и не вспомнила о нём. Но несколько лет назад в нашу последнюю встречу бабушка отдала мой детский сарафан в горошек и тот кособокий кувшинчик. Потом мы переезжали, он затерялся. Этот был словно его брат-близнец. Сглотнув комок, вставший, как на грех, поперёк горла, я полезла в сумку за кошельком.
Купив кувшинчик, я поспешно отошла от прилавков. В какой-то непонятной рассеянности я шла мимо
