— Васька! А ну подь сюды! Не приставай к людям...
На скамейке, аккуратно застеленной газетой, сидел мужик с бутылкой пива. Его помятое лицо расплывалось в мягкой улыбке, а красные опухшие глаза блестели от слёз. Васька ещё раз ткнулся лобастой башкой в мою брючину и, что-то муркнув себе под нос, пошёл к хозяину.
— Я спал... слышу, поёт кто-то, спросонья думал — дворничиха наша. Она, когда. цветы поливает, всегда песню заводит.
Мужик погладил Ваську, уже свернувшегося клубком на его газете.
— Потом понял, не её репертуар. Ты о чём, дочка, пела? Ну прям душу вывернула...
Он шмурыгнул носом и полез в карман за платком.
Я присела рядом с Васькой и провела рукой по его рыжей шерсти.
— Вы видели здесь палатку?
— Да тут их пруд пруди. Но сегодня не рыночный день. Ты завтра приезжай.
— Да нет, не торговую... такая круглая тут была, будто шатёр небольшой, старая такая, тканевая...
Я оглянулась. Позади меня стоял ряд деревянных прилавков. Над ними тенты в сине‑белую полоску и красно‑белую клетку.
— Дочка, ты можешь ещё раз спеть? Что-то там про дождик... или про маму... или про меня...
Проснувшись на следующее утро, я долго лежала с закрытыми глазами, пытаясь вернуться во вчерашнее представление. Но оно всё отдалялось, рассыпаясь на светящиеся крохи. Вздохнув, я открыла глаза, вновь погружаясь в будничную суету. Кофе, дорога, светофоры, потоки людей, кварталы.
На перекрёстке проехала прямо. Небольшая рыночная площадь сегодня с утра была полна зазывающими криками торговцев, запахами свежеиспечённого хлеба с хрустящей корочкой, мёда, цветочной пыльцы с букетов полевых цветов, копчёной рыбы и спелых яблок. Где‑то жарили семечки — их тёплый, чуть ореховый запах смешивался с дымком от мангала, где готовили лепёшки.
Ничего напоминающего вчерашнюю палатку.
Я подошла к прилавку с сувенирами. Старик с седой бородой продавал глиняные горшки и свистульки в виде птичек. Мне вдруг захотелось купить что-нибудь. Я сунула руку в карман. Билетик. С потрепанными краями. Значит, не привиделось...
— Вы что-то хотели взять? — тихий голос старика вернул меня в реальность. — Возьмите это.
На его ладони, словно изрезанной линиями жизни, мудрости, любви, лежал маленький глиняный кувшинчик.
Когда-то в детстве мы лепили кукольную посуду из глины. Один горшочек тогда у меня получился не очень — скособоченным. Я бы и не вспомнила о нём. Но несколько лет назад в нашу последнюю встречу бабушка отдала мой детский сарафан в горошек и тот кособокий кувшинчик. Потом мы переехали, он затерялся. Этот был словно его брат-близнец. Сглотнув комок, вставший, как на грех, поперёк горла, я полезла в сумку за кошельком.
Купив кувшинчик, я поспешно отошла от прилавков. В какой-то непонятной рассеянности я шла мимо скамейки, где вчера сидел единственный зритель моего представления. Сегодня она была пуста. Я присела. Тумба рядом была оклеена объявлениями: "требуются", "сдаю", "куплю". Вдруг я увидела: " В местном доме культуры идёт набор во взрослую хоровую студию." Сердце пропустило удар. "Пойдём," - забухало где-то слева и во всех ушах.
Весь день на работе я счастливо улыбалась, считая минуты до вечера.
Я шла по площади, залитой тёплым солнечным светом, к дому культуры, навстречу своим представлениям. Представлениям о себе и этом удивительном мире.
Ветер подхватил несколько лепестков ромашек, закружил их в танце — будто клоун напоследок подмигнул из‑за угла.
