Чай под звёздами

     

  Он опять проснулся рано — ещё до рассвета. Пошарил в темноте правой, рабочей рукой, по поверхности письменного стола, стоящего вплотную к его холостяцкой кушетке, в поисках телефона. Пальцы нащупывали знакомые предметы: край блокнота с загнутыми страницами, чашку с остатками вчерашнего чая, стопку квитанций. Ночной ветерок, влетевший в приоткрытое окно, колыхнул занавеску. Ткань чуть слышно зашелестела, словно нашептывая что‑то. Когда её не было, он всегда засыпал здесь — на этой узкой кушетке у окна. Ложился с телефоном в руках, смотрел на экран, на тускло светящиеся иконки, и ждал звонка. Ждал так долго, что сам не замечал, как проваливался в сон. «Наверное, я уснул и выронил его», — подумал он и приподнялся, потянув за собой одеяло. Оно зацепилось за край матраса, и ему пришлось неловко извиваться, чтобы освободиться. Наконец взгляд уловил слабое свечение: экран смартфона, завалившегося между складок, засветился синеватым светом — видимо, от случайного нажатия. Обнаружив пропажу, он нетерпеливо схватил телефон, большими неуклюжими пальцами ткнул в экран и, не обнаружив новых сообщений, разочарованно выдохнул.

  Новый телефон он купил из‑за неё. Она сказала, что в интернете удобнее общаться, можно обмениваться фотографиями. Сейчас уже неважно, как и когда он вдруг понял, что ему хочется слушаться её, делать всё, что она говорит. Хотя поначалу он пытался сопротивляться её влиянию. И запрещал ей кормить Рыжую.

 Рыжая появилась в один день с ней. Спрыгнула откуда‑то сверху старого сарая, бывшего раньше, когда были живы родители, сеновалом. Там она, судя по доносящемуся писку, окотилась. Ввалившиеся бока, выпирающие рёбра, отчаянное мяуканье Рыжей ничуть не тронули его. Он замахнулся на неё и топнул в сердцах:

— Пошла отсюда!

Но Рыжая обошла его стороной и прильнула к её ноге. Она, смеясь, кинула кошке кусок жареного мяса.

— Зря! Не отвяжется потом, — буркнул недовольно он.

— Разве это плохо? — спросила она.

  Он задумался. В её словах всегда была какая‑то простая мудрость, против которой трудно было устоять. Она всегда делала всё по‑своему. Он любил смотреть на неё — как она поправляет волосы, как улыбается чему‑то своему, как задумчиво смотрит вдаль. И слушать. О себе она говорила нехотя, короткими фразами, будто боялась раскрыть слишком много. О его брате — с болью, с затаённой тоской. Она любила его брата. Искала через знакомых и незнакомых тех, кто мог ей рассказать, как так вышло, что он умер — его брат. Кто‑то ей дал номер телефона, она позвонила.

  После её звонка он потерял покой. Ещё ни разу не видев её, он что‑то себе решил и терпеливо ждал встречи. Ждал с тем странным, почти детским нетерпением, когда каждый день кажется вечностью, а минуты тянутся, как резина.

  Однажды она засиделась допоздна и осталась у него. Он вытащил из сарая старый самовар. Они вместе очистили его помутневшие бока, залили в него родниковую воду и растопили. Сидели, пили чай из самовара и смотрели на звёзды. А рядом, вытянувшись во весь рост, довольно мурчала Рыжая. Она округлилась, шерсть на ней лоснилась. Семь рыженьких котят, довольно урча, припали к её соскам, толкая лапками пушистый живот. Вечер незаметно перетекал в ночь. Тишина отдыхала на тоненьких травинках, покрытых росой. Луна ещё не взошла, и небо казалось особенно глубоким, усыпанным мириадами звёзд. Она не отводила глаз от звёзд и словно что‑то шептала им — может, загадывала желание, а может, просто делилась сокровенным. А он не мог отвести глаз от неё и пытался вспомнить слова хоть какой‑нибудь молитвы, чтобы она осталась с ним навсегда.

  Рядом с ней он всегда забывал, что не имеет права на такое счастье. Восемь лет назад инсульт разбил его жизнь на две половинки. В одной — он и его желание жить, упорное, почти звериное. В другой — всё, что было до: семья, работа, привычный уклад, который рассыпался в одночасье.

  Кряхтя, как старик, он кое‑как поднялся с кровати. Тело ныло, суставы скрипели, а холод, казалось, пробрался под кожу и поселился там навсегда. Не хотелось двигаться, не хотелось ничего. Он постоянно мёрз и никак не мог согреться. Она никогда не будет с ним. Эта мысль вымораживала, сковывала изнутри ледяными цепями.

— Кому нужен инвалид? — эти слова кинула на прощанье бывшая жена, хлопнув дверью и оставив его наедине с болезнью.

  Пришлось заново учиться ходить — сначала с ходунками, потом просто с палкой. Принимать пищу — потому что руки дрожали, а мышцы ослабли. Читать — потому что буквы расплывались перед глазами. Жить — и не просто жить, а жить и радоваться каждому её мгновению. Он научился.

  Обладая инженерным умом, он легко изобретал приспособления, облегчающие работу по дому и приусадебному участку. Малые победы над собственной немощью стали его ежедневной рутиной.

  Раньше, когда был здоровым, он не замечал, как искрится росой на рассвете трава, как тянется к первым лучам солнца всё живое. Он полюбил свои долгие утренние прогулки к роднику, рядом с которым жила семейка сурков. Сначала они убегали при его приближении, но постепенно привыкли. Знали, что человек с палкой, неторопливо шагающий по дороге, оставит у норки куски хлеба или семечки.

  Он показал ей своих сурков, свой родник. Прогулки вдвоём стали для него сказкой.  Он никак не мог поверить, что это не сказка:

— Неправда, — махнул он здоровой рукой. Сурок, потянувшийся было за коркой хлеба, испуганно юркнул в норку. Но хлеб, оставшийся у края норки, невыносимо манил его запахом чудесной запечённой корочки. Чуткий нос двигался за запахом, а сурок — за носом. Выглянув из норки, схватил корку, краем глаза заметив, как большой человек удаляется, тяжело припадая на ногу. На каждом шагу мужчина яростно впечатывал в просёлочную пыль палку, на которую опирался, будто пытался сломать её:

— Кому нужен инвалид? Для чего она приезжает ко мне?

— Для чего я приезжаю к нему? Почему меня так тянет сюда? — думала она, глядя перед собой.

Вопросы, вопросы… Отвечать на них ей не хотелось. Он восхищал её своей силой воли, упорным желанием жить, любить… Он был очень похож на своего брата. Того, кого она любила всю жизнь. Того, с кем не смогла остаться. Того, кого уже нет. Он смотрел на неё своими ярко‑синими глазами так, как смотрел только его брат — с той же глубиной, с тем же тихим теплом.

— Я люблю его? Или это безумная попытка вернуть того, кого уже не вернёшь?

Вопросы росли, как снежный ком, и не замечать их уже не получалось. Ему не надо было сильно стараться, чтобы обидеть её. Больно делать он умел — иногда неосознанно, иногда с горькой досадой на самого себя.

  Она больше не приезжала к нему, не читала его сообщения. Потом пропала Рыжая. Он, как обычно, сварил суп, налил его в ковшик, заменивший кошачьему семейству миску. Наутро суп остался нетронутым. Рыжая ушла и увела котят. Надо было жить дальше. Он не был верующим, но почему‑то вдруг захотелось поговорить с батюшкой.

           Из небольшой деревянной часовни вышли две старушки в наглухо завязанных платках.

— Служба‑то уже закончилась, припоздал ты, милок… — прошамкала одна, сочувственно покачав головой.

  Они проводили незнакомца, припадающего на левую ногу, любопытными взглядами.

Пригнув голову, чтобы не задеть притолоку, тяжело ступая, он осторожно прошёл внутрь. Навстречу вышел отец Владимир. Володька, бывший одноклассник.

 Они вышли на улицу и присели на скамейку у входа.

— Ты должен смириться со своей участью и нести свой крест до конца, — говорил отец Владимир, мягко, но без нажима. —  Приходи на все службы. Отринь все свои желания мирские, ибо они от дьявола, и готовься к жизни вечной.

Он слушал, но слова словно проходили мимо. В голове крутилось что‑то другое — то, что мучило его последние недели. Он перебил батюшку почти грубо:

— А если я не хочу смиряться? Если я хочу жить — по‑настоящему, а не просто доживать?

Отец Владимир помолчал, сложил руки на груди и внимательно посмотрел на него.

— Ты всегда был упрямым, — тихо сказал он. — Ещё в школе. Помнишь, как мы с тобой на рыбалку ходили? Ты тогда поймал щуку, а она вырывалась, билась, не хотела сдаваться. Ты её отпустил, сказал: «Пусть живёт».

Он кивнул. Да, он помнил.

— Так вот, — продолжил батюшка, — ты сейчас похож на ту щуку. Только борешься не за жизнь, а против неё. Ты цепляешься за боль, за обиду, за мысль, что ты — не такой, как прежде. Но Бог не наказывает, он испытывает. И даёт силы пройти испытание. По вере вашей да будет вам.

  Услышав эту фразу, он машинально повторил её про себя: «По вере вашей да будет вам». Потом ещё раз. Что‑то в этой избитой фразе было неуловимо‑волшебное — будто ключ, который он искал годами.

— Когда я сам поверю в то, что она моя, тогда она станет моей, — прошептал он вслух.

 Эта мысль оказалась настолько простой, что он даже не понял, почему же она раньше не приходила ему в голову. Не нужно ждать, пока она вернётся. Не нужно мучить себя вопросами, достоин ли он счастья. Нужно просто поверить — поверить в то, что оно возможно. Что он имеет право на любовь, на радость, на жизнь, которая больше, чем борьба с болезнью.

 Ему нестерпимо захотелось домой. Прямо сию минуту. Он встал, попрощался, прервав на середине слова расчувствовавшегося батюшку, и, машинально отказываясь от приглашения на чай, поспешил к машине.

 Он гнал по просёлочной дороге, петлявшей между лугами высокой, ещё некошеной травы. Ветер бил в лобовое стекло, солнце, наконец выбравшееся из‑за горизонта, слепило глаза. Быстрым шагом пересёк двор и замер. На крыльце сидела Рыжая и умывалась лапкой. Шерсть блестела на солнце, усы подрагивали. Рядом, в тени крыльца, копошились котята. В эту секунду чирикнул телефон. Трясущейся от волнения рукой он достал его из поясной сумки и увидел долгожданное сообщение.

     Оттерев с глаз влагу — то ли от ветра, то ли от чего‑то ещё, — непослушными пальцами набрал ответ:

«Рыжая вернулась. Ты тоже вернёшься. Я верю».