«Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит. Любовь никогда не перестаёт». 1 Кор. 13:4-8
Вот уже во второй раз он ехал в Италию по приказу короля. Но какой приказ?! Сердцем и душой он стремился в Италию с того мгновения, когда увидел эту великолепную страну в первый раз! Он вспомнил свою первую поездку в Италию. Косые взгляды, подозрения, шёпот за спиной: «испанский шпион!» Все знали о его близости с королём Испании Филиппом четвёртым и относились к нему с подозрением. Но неприятные моменты были вознаграждены знакомством с живописью итальянских гениев и, прежде всего, Тициана. Он многому научился у итальянских живописцев — их лёгкости, воздушности и стилю. Диего начал использовать более светлые цвета, избавился от темноты на полотнах, стал осмысленнее подходить к форме и детализации. Пьянящий воздух свободы, весёлые, радостные люди, смех, великолепные картины, будто рукой художника, водил сам Бог. В Испании всё было по-другому — жизнь под гнётом инквизиции, строгость жизни при дворе, приходилось строго контролировать каждое слово, каждый взгляд, каждый вздох.
Но в этот раз его тянула в Италию не только необходимость изучить новые тенденции живописи и купить несколько статуй и картин для королевской коллекции. Но и другое. То, в чём он не хотел признаваться даже себе. Радостное возбуждение охватило его. Он предчувствовал, что в Италии с ним случится что-то, что изменит его жизнь навсегда.
Королевский приказ... Но он и сам давно уже был королём и прекрасно это знал. Королём художников всей Испании. Он добился того, о чём кто-то иной не мог даже мечтать. Высокое положение при дворе, богатство, свобода заниматься делом своей жизни – живописью. Добрая любящая жена, с которой он был вместе уже более тридцати лет. Очаровательная красивая и послушная дочь, ученики: великолепный Эстебан Мурильо, талантливый Хуан де Парехо, бывший раб, которому он давно уже дал свободу, но тот упрямо подписывал свои картины «Парехо – раб Веласкеса».
Дорога в Италию была утомительной: корабль из Кадиса в Геную — 3 недели. Качка, соль, вонь трюма. Веласкесу — камердинеру короля, дали каюту получше, но всё равно. Он вёз с собой краски, холсты, дары для Папы. От Генуи до Рима в карете - 12 дней. Пыль, жара, ночёвки на постоялых дворах. Он ехал с секретарём и двумя слугами. Спал урывками, глядя на тосканские холмы.
И вот Рим. Жара. Мрамор. Шум. Встреча у дома на Via del Corso, 280. Его встречали итальянские друзья-художники. Питер ван Лар, Андреа Сакки. Обнимали: "Diego! Наконец-то!" Шум, латынь, итальянский. Он устал, в дорожной пыли, камзол измят.
С его друзьями стояла стройная девушка с яркими ореховыми глазами в платье цвета старой розы из тафты. Её тонкий стан обнимал лиф с низким вырезом scollatura — по римской моде. Открытые ключицы и ложбинка груди. Она смотрела на Веласкеса, как никогда бы не посмела смотреть испанка: дерзко, прямо в глаза. Яркие сочные губы улыбались. Волосы тёмные, вьющиеся, переплетённые жемчужной нитью, собраны в узел. На красивой шее золотая цепочка с маленьким крестиком. На тонком запястье - браслет. «Кто она?», - шёпотом спросил Диего. «Фламия Тривио, художница, уговорила нас взять её с собой, мечтала увидеть тебя. Бредит твоими картинами с детства» - ответил Андреа.
«Друзья, приглашаю вас сегодня вечером на ужин», - проговорила Фламия.
Вечером они были в доме Фламии на via della Lupa, 15: Андреа Сакки, Питер ван Лар, Диего Веласкес... Дворик с фонтаном, лимонные деревья, запах свежеиспечённого хлеба.
Диего, переодетый, причёсанный, с капелькой мускуса на запястьях был красив как римский бог.
Вошла Фламия в шёлковом платье цвета ночи с серебряной нитью. Без браслета, но с тем же крестиком на шее.
«Друзья, прошу за стол», - сказала Фламия. Она сама готовила: tortellini al burro, agnello al forno con rosmarino, fritto misto (артишоки, цуккини, цветки тыквы). Вино — Chianti Classico. Обед был живой: споры о Караваджо, смех, вино лилось рекой. После обеда Андреа заснул на диване от вина и жары. Питер начал рисовать наброски прямо на салфетке за столом.
Фламия предложила Диего показать мастерскую с видом на Пантеон. Мастерская пахла льняным маслом, скипидаром. Холсты, недописанные картины, её кисти. "Это я пишу «Сусанну и старцев»". Диего ответил: "Сусанна смотрит на вас. А не на старцев". Она засмеялась. Он не шутил.
Смеркалось. Разговоры стихли. Андреа и Питер ушли, растворившись в римском вечере.
Дождь пошёл внезапно — как вздох города. Тишина. Горлица крикнула где-то вдалеке. Дождь шептал по крышам. Фламия стояла у окна, не шевелясь. Диего подошёл сзади. Он молча обнял её. Её спина прижалась к его груди. Он почувствовал тепло её кожи сквозь тафту. Она не отстранилась. Тишина стала плотнее. Слышно только горлицу и дождь. Он вдохнул запах её волос, пахнувших жасмином и мускусом. Она почувствовала его дыхание на шее. Ни слова. Ни движения. Стояли. Как будто Рим вокруг перестал дышать. Потом она повернулась. Он наклонился. Губы почти касались её губ. Дождь стих. Горлица замолчала. Поцелуй длился вечность и миг. Мир вокруг растворился…
Перед ними был Рим – и он принадлежал им двоим. Да что там Рим. Им сейчас принадлежал весь мир!
Страсть витала в воздухе. Её дыхание чувствовалось в каждом движении, в каждом взгляде. Диего писал "Венеру", а Фламия становилась картиной — живой, трепещущей, манящей. Ночью её кожа светилась как раковина изнутри. Она не поглощала свет, а отражала его. Он ловил каждый изгиб её тела, каждый блик на коже. Она растворялась в его глазах. Диего писал её тело — изгибы, тени, свет. Но лицо... он застыл. Не мог перенести на холст. Вдруг в памяти всплыло лицо Хуаны. Мадрид. Дворец. Обязанности. Диего отшатнулся. Кисть дрогнула. "Что случилось?" — спросила Фламия. Он не ответил. Начал писать другое лицо — в зеркале Амура. Хуана. Верная. Законная. "Это я?" — спросила Фламия, подходя. Диего молчал. В зеркале отражалось лицо его жены. Фламия наклонилась ближе к холсту. «По-моему, лицо не очень похоже», - сказала она с усмешкой. Диего молчал. Смотрел на холст. Фламия кивнула едва заметно: «Ты прав, так будет лучше».
Диего смотрел на Амура, держащего зеркало — глаза полузакрыты, рот сложен в хитрой улыбке. Он знал. Знал ещё до того, как… Фламия спала. Рука на животе. Диего встал. Подошёл к "Венере". Его губы прошептали: «Сын. Будет сын.» Амур в зеркале смотрел на него — плутовски, будто знал секрет. Диего вернулся к кровати. Лег рядом. «Мой наследник...» - проговорил он чуть слышно. Фламия повернулась. Улыбнулась во сне.
Гонец короля стоял в покоях. Потный, уставший. Он передал письмо Веласкесу, поклонился: «Письмо от его величества Филиппа IV». Веласкес приказал слугам накормить и напоить гонца, дать ему отдохнуть. Диего взял письмо и поднялся в мастерскую. Вошла Фламия, увидела его лицо. Диего протянул ей письмо. «Диего, Я скучаю по твоему перу и кисти. Двор пуст без тебя. "Поклонение волхвов" висит в покоях, но оно не то. Мне нужна новая картина — что-то величественное. Твоя рука сотворит чудо. Возвращайся в Мадрид. Твой Филипп».
Диего сел за стол, взял чистый лист и написал: «Ваше величество, Ваше письмо — честь для меня. Я предан служению вам, но есть дела, которые требуют моего присутствия здесь. Как только я завершу их, не медля отправлюсь в Мадрид, чтобы служить вашему величеству. С глубочайшим уважением, Диего Веласкес». Диего сложил письмо, прижал печатью.
Фламия молча стояла рядом. Он позвал слугу, передал письмо. «Отнеси гонцу короля». Слуга вышел.
Фламия повернулась к Диего. «Ты уедешь?» - спокойно спросила она. Диего смотрел на "Венеру". «Не сейчас. У нас ещё есть время». Фламия кивнула едва заметно. «Хорошо»,- тихо ответила она. Диего подошёл к ней. Обнял за плечи. Прошептал: «У нас есть он». Фламия положила руку на живот. «Наш сын. В комнате повисла тишина. Только Амур в зеркале смотрел на них — лукаво, будто знал секрет.
Они гуляли по долине Тосканы, валялись в траве, среди виноградников. Смеялись, целовались, пили прямо из кувшина вино, брызгаясь друг на друга, ели хлеб, будто завтра не наступит. Фламия откинула голову назад: «Carpe diem...» Диего приподнялся на локте. «Ты — мой день» - серьёзно сказал он. Ночью они лежали под звёздами. Фламия рисовала пальцем на груди Диего. «Ты будешь вспоминать обо мне?» - тихо спросила она. «Да», - ответил он дрожащим голосом.
Наутро слуга принёс новое письмо: "Диего, Франсиска сегодня приходила с Гаспаром и Тересой. Попросила служанку принести твою тарелку. Ту, севильскую, с синими арабесками. Я сказала ей: «Убери пока. Когда отец вернётся, я сама приготовлю ему пьянгос кон чиризос. Как он любит. С хлебом, который ещё горячий, и чтобы чоризо скворчало». Гаспар взял кисти, что передал твой зять Хуан Баутиста дель Мазо. Написал нашу собачку Ниевес. Вышло похоже. Она очень скучает по тебе. Всё время тявкает, когда произносят твоё имя. Сегодня Гаспар сказал «дедушка Диего» — и она вскочила, побежала к двери. Думала, это ты. Кисти лежат на столе. Ждут твоей руки. Возвращайся, когда допишешь. Хуана»
Диего читал письмо, и лицо его дрогнуло. «Хуана...»
Фламия увидела слезу на его щеке. Диего протянул ей письмо. «Дома ждут». Фламия прочитала. Улыбнулась сквозь слёзы. «Твоя семья».
Диего встал. Сложил письмо. «Пора». Фламия кивнула. Они стояли друг против друга. Молчали.
«Уезжай», - тихо проговорила Фламия. Диего притянул Фламию к себе: «Поедешь со мной?» Фламия покачала головой. «Я буду ждать», - ответила она со слезами на глазах. Амур в зеркале смотрел на них — молча, будто знал: это прощание.
Диего отпустил её. Схватил лошадь. Вскочил в седло. «¡Viva la vida!» Фламия осталась одна. Рука на животе. «Наш сын»...
Спасибо!