«Такие на вид самостоятельные, сами по себе, - рассуждал я. – А без человека они будто растворяются в воздухе».
Я ведь даже стишок придумал об этом (друг бы оценил):
У заброшек – двор без кошек,
Всюду грязь
И пыль одна.
У заброшек – стол без ножек,
Дверь без ручки,
Ночь без сна.
Я его повторял вслух как скороговорку, когда бродил по особенно неприглядным местам, чтобы было не так страшно…
Надышавшись запахами первозданной природы, вернулся в дом. Взял с собой керосиновую лампу (на всякий случай), и, не раздеваясь, лег на трухлявый диван в гостиной. Пружины жалобно застонали на мотив какой-то старинной симфонии.
Подложил под голову две подушки и укрылся старым одеялом, сшитым из разноцветных лоскутов. К тому времени уже совсем стемнело.
Только сейчас я почувствовал, как сильно устал за день. Все эти поиски старинных вещей – это ведь не так просто, как кому-то может показаться. Тут головой думать нужно!
Кажется, я только прикрыл глаза, как передо мной явилась девочка из фотографии.
Вокруг темно, но глаза уже привыкли, да и луна сквозь шторы светила в окно, так что мне все было видно. На ней желтое платье, волосы заплетены в косички. На ногах белые сандалики.
Она стояла возле кровати и молча наблюдала за мной. Такая маленькая. Смешная. На вид ей лет шесть-семь, не больше.
Я почему-то ни капельки ее не испугался. Но все равно решил немного выждать. С призраками нельзя заговаривать первым. Пусть даже это безобидные на вид дети.
- Привет! – наконец, говорит она, играясь своими косичками.
Я немного приподнялся, потому что лежа разговаривать было неудобно.
- Привет, - отвечаю. И дальше молчу. Лишнего с ними лучше тоже не болтать.
- А я тебя раньше здесь не видела, - медленно произносит она, и смотрит мне прямо в глаза.
Внимательно подбираю слова, чтобы не сказать лишнего.
- Я изучаю деревенскую культуру, - говорю. – Не местный, приехал к вам в гости.
- А, в гости… А кто тебя позвал?
Какая умная девочка! С ней точно нужно держать ухо востро.
- Да никто, в общем-то и не звал… Я сам пришел.
- Как Винни-Пух, что ли?
- Ну да, - смаюсь я. – Похоже, так.
- Но в гости ходят днем, а не ночью, - замечает она.
- Бывает, что и ночью, - говорю, - если запаздываешь…
Девочка долго-долго о чем-то думает. Мне даже не по себе становится немного. Лишь бы про ту куклу в чулане не спросила. Вдруг я ее обидел? Куклу эту.
Наконец, подумав, девочка говорит:
- Слушай, после «трех» что идет – «пять» или «шесть»?
- Четыре, - отвечаю, а сам про себя думаю: к чему это она?
- А, ну так и думала, - говорит девочка, ни капли не смутившись. А потом:
- Меня покусали собаки, смотри, - и задирает платьице. Левая нога ободрана, повсюду следы от зубов. Но крови уже нет.
С легким испугом смотрю на ее шрамы и не могу отвести глаз. По-моему, моя реакция ей понравилась.
- Вот, еще здесь, - по-детски хвастается она, и показывает правую руку. Там вообще каша, будто ее кисть и предплечье засосало в мясорубку. Пытаюсь держать себя в руках, не свалиться в обморок.
- Тебе больно? – спрашиваю.
- Уже нет…
И тут вдруг я вижу на ее шее такой след… что все понимаю. Она заметила это, застыдилась, подняла воротник платья. Сгорбилась, стала еще меньше, чем была.
- Мама говорила мне не ходить на заброшку… что там бродят бездомные собаки и пьяницы… а я…а я… их было три… и еще одна, большая…
Я прижал ее к себе прежде, чем она разрыдалась, и начал гладить по голове. Бедная, бедная девочка… Глажу ее до тех пор, пока она не перестает всхлипывать и трястись.
- Кто самая красивая женщина в мире? Ты знаешь? – спрашивает она вдруг, поднимая на меня свои большие заплаканные глаза. От такого вопроса я прям теряюсь, реально.
- Ну, Мерилин Монро, наверно, - говорю первое, что пришло в голову.
- Как думаешь, я, когда вырасту, стану такой же красивой как она? – спрашивает девочка.
- Конечно, станешь, - отвечаю, улыбнувшись. - Ты будешь еще красивее.
Разве мог я сказать в этой ситуации что-то другое?! А сам думаю: «любопытно, конечно – призрак хочет стать другим призраком».
Она улыбается в ответ. По-детски. Чисто. Так могут улыбаться только дети.
И вдруг девочка куда-то исчезает, растворяется в темноте. А я каким-то непостижимым образом оказываюсь на кухне. В комнату входит полная женщина в выцветшем переднике. На голове – платок, взгляд уставший. В руках она держит большой металлический половник. Подходит к столу, гремит чашками, ложками. Переставляет с места на место узорчатую розетку, блюдца, сахарницу. Озирается вокруг, что-то ищет.
- Вот только что здесь была, чертова солонка! Ты не видел? – спрашивает меня. – И как мне теперь суп варить, а? Без соли. Вечно в этом доме что-то пропадает! Вчера весь день мухобойку искала, так и не нашла. Пришлось газетой…
Видно, что в молодости она была необыкновенно красива. Ее василькового цвета глаза бередят душу.
Женщина без конца суетится, вздыхает. Делает миллион движений в секунду. И произносит миллион слов.
Солонка лежит прямо перед ее глазами на столе. Подхожу, подаю ей в руки. Она делает удивленный вид.
- Агась! Где, говоришь, лежала? На столе? Нихера себе! Ну, спасибо, - тараторит она. – Может, еще и метлу мою отыщешь? Хотела пол подмести, а она куда-то запропастилась… Ума не приложу…
Метла лежит на печи, краешком ручки торча наружу. Не говоря ни слова, пальцем тычу ей на это место.
- Ну ты ваще, - говорит она, и так мило улыбается, что мне почему-то захотелось еще что-нибудь быстренько для нее найти. Но я держу дистанцию – знаю, что можно, а что нельзя делать в таких ситуациях.
- Хочешь, пирожков для тебя испеку? – вдруг спрашивает она. И начинает вновь озираться. – Только вот не знаю куда мука подевалась…
Не успеваю ей ответить, как – бац! – другой кадр. Мужик какой-то ко мне подходит. С редкими, сальными волосами. Он беспрерывно чешется. Прямо смотреть больно.
- Нравится? – спрашивает он. Кивает на дом.
- Ну, ничего так, - говорю. – Уютный.
- Сам строил. Вот этими собственными руками. Мой дом – моя крепость, понимаешь.
Лицо его разглаживается, он что-то припоминает, бормочет про себя. Потом говорит громче:
- Я всю жизнь на нашем заводе пропахал, с самого его начала, понимаешь? Ну так вот. Сначала мы строили завод, а потом по две смены херачили детали. Мне даже значок вручили за службу. Только потом завод нахрен закрыли… Сказали так: им, видите ли, проще покупать готовые детали в другом месте, а не тратиться на сырье, на работу, на людей. Завод ушел, понимаешь, а мы остались…
- Да уж, печально.
- Мы в полной жопе! И это не про меня, это про нас…
Мужик задумывается. Я хотел было тихонечко отойти, но он хватает меня за рукав своими паучьими пальцами.
- Посмотри-ка, у меня че-то все чешется. И руки, и ноги, и все остальное, понимаешь, - говорит он. Голова его трясется, и с нее начинают опадать то ли опилки, то ли перхоть.
- Вы знаете, я не врач, - отвечаю. Пытаюсь увернуться от его костлявых рук.
- И глаза, понимаешь, у меня желтые. Это же ненормально, - продолжает он болтать, не слушая меня. - Вот, посмотри!
И выпячивает на меня свои безумные зенки.
Они и вправду у него какие-то желтоватые. Не поспоришь.
- Видишь?
- Вижу.
- Ну и как мне быть? – спрашивает он, будто и вправду находится на приеме у терапевта.
- Ну, не знаю, наденьте солнечные очки, в конце концов, что же вы, - говорю, отводя от него взгляд. Но он не отступает. «Вот пристал, - думаю, – как банный лист. Как бы от него отвязаться?»
[justify]- А моча моя, понимаешь, моча, цвет у нее какой-то подозрительный. И запах.