ткань до дыр, а гуталин лег на них жирными черными пятнами, которые теперь выведутся только вместе с самой реальностью. Наряд выглядел как одежда феи-бомжихи, которая попала под мазутный ливень, а потом проиграла схватку со шредером.
От бордового величия остались лишь разодранные серые нитки и пара лоскутков, которые обычно вешают на этикетку.
— Ой, — прошептала Актриса, вытягивая из тазика унылую тряпку. — Кажется, графиня слегка переборщила с автозагаром и радикальным пилингом.
— Жесть, — Рокер почесал татуированное плечо. — Теперь это выглядит как флаг проигравшей пиратской шхуны, которую тащили за собой по дну. Но какой радикальный авангард, детка! Оно теперь даже больше стало, растянулось во все стороны, как будто его пытала инквизиция на дыбе!
После катастрофы в прачечной Актриса, прижимая к груди туфлю маньяка как святые мощи, отправилась за магической консультацией к Бабе Шуре.
С тех пор как та приложилась затылком об лед у булочной, в её голове открылся прямой канал с космосом, а обычная кухня превратилась в штаб-квартиру межгалактической магии.
— Клади, милая, артефакт на скатерть! — проскрипела Баба Шура, поправляя на голове кастрюлю, служившую ей надежным шлемом от вредоносных излучений и соседских сплетен.
Актриса благоговейно водрузила шпильку кавалерийского размера на стол. Старуха зажгла сухую горбушку «Саратовского» и принялась водить этим дымящимся факелом вокруг обуви, окропляя скатерть крошками прозрения.
— О-о-о! — завыла Баба Шура, чьи зрачки в этот момент, казалось, пытались заглянуть в четвертое измерение. — Вижу знамение! Шпилька длинная — путь твой будет скользкий, как февральский тротуар. Пятка голая — бант улетел в астрал кормить духов предков! Но смотри вглубь, дева...
Она заглянула в недра туфли, где на стельке отпечатался суровый след подошвы Сандаля, больше напоминающий карту боевых действий.
— Вижу великое послание! Рельеф говорит: чтобы удача прилипла к тебе намертво, Рокер твой должен три дня обходить мыло стороной и не тревожить татуировки водой! — провозгласила старуха. — Но это лишь прелюдия. Настоящая жертва впереди: духи пшеницы требуют, чтобы Рокер все эти три ночи почивал в этой туфле на шпильке! Иначе твои экзотические макароны превратятся в клейстер прямо в глотках у почтенной публики!
— В туфлях? — ахнула Актриса, представляя своего брутального спутника в образе гламурной цапли. — Но он же…
— Пусть сложится как звезда в созвездии Козерога! — отрезала Баба Шура, хлопнув крышкой кастрюлю на лбу. — А теперь слушай приметы: на показ заходи исключительно задом наперед, чтобы судьба не узнала тебя в лицо и не подставила подножку. Рокер же обязан встречать гостей истошным криком чайки — этот звук, как известно, деморализует налоговую и отпугивает пищевых инспекторов!
Баба Шура поправила кастрюлю, которая от избытка космической энергии то и дело съезжала ей на брови, и пристально вперилась Актрисе в глаза. Попытка отыскать там хоть каплю разума провалилась. Старуха обнаружила лишь девственную пустоту, напоминающую чистый лист в хлебном магазине, и удовлетворенно кивнула.
— Слушай рецепт обряда на удачу, девка! — проскрипела она, чертя на столе магический круг обломком сушки. — Без этого твои макароны будут просто склизким тестом, а платья — позором легкой промышленности.
Актриса выхватила блокнот, готовая конспектировать «тайное знание» с пылом первокурсницы.
— Значит так, — начала Баба Шура. — Перед самым открытием, когда твои лохмотья уже будут пугать публику, а чан с едой начнет извергать пар, ты выплываешь в центр зала. Надеваешь на левую руку эту туфлю. Натягивай её по самый локоть, как перчатку для особо тяжких работ! В правую же руку берешь одну сырую спагеттину — длинную и прямую, как твоя совесть до встречи с этим Рокером.
— Одну? — уточнила Актриса, трепетно сжав карандаш. — А если она совершит суицид и сломается?
— Значит, судьба твоя — вермишель в столовке! — отрезала бабка, как топором. — Не перебивай поток! Рокер в это время обязан стоять рядом и лупить тяжелой алюминиевой поварешкой по манекену «адмирала». Лупить надо ритмично, с оттяжкой, создавая «ритм хаоса», чтобы у нечисти и налоговой инспекции зубы заложило от вибраций.
Баба Шура сделала паузу, давая Актрисе время зарисовать поварешку в разрезе и со всеми вмятинами.
— И вот, под этот кухонный грохот, ты должна трижды проорать в потолок, выпучив глаза так, чтоб они едва не покинули орбиты: «Клейстер в уши, клейстер в рот, пусть элита всё сожрет!».
— Какое глубокое, многослойное заклинание... — прошептала Актриса, пробуя слова на вкус, как деликатесную плесень. — Почти как мой монолог в «Футураже», только короче и честнее.
— А теперь — самое главное, — Баба Шура понизила голос до свиста, отчего кастрюля на её голове мелко завибрировала. — Закрепляешь магию плевком. Резко оборачиваешься и плюешь через левое плечо Рокера. Но не просто в пол, а снайперски, чтобы попасть точно в чан с соусом! Попадешь — быть тебе королевой макарон и примой всея кухни. Промажешь — элита тебя саму в этом вареве утопит и добавки попросит.
Старуха вдруг вцепилась Актрисе в предплечье костлявыми пальцами и зловеще добавила:
— И смотри мне, девка, ничего не перепутай! Ошибешься хоть в одном поклоне или туфлю не на ту конечность натянешь — пиши пропало. В тот же миг из всех щелей черти полезут, устроят тебе на презентации такой кордебалет с плясками, что макароны из тарелок сами вприсядку выпрыгивать начнут!
Баба Шура с грохотом захлопнула свой пыльный талмуд, подняв в воздух облако муки и древних тайн, и подытожила:
— И тогда, милая, показ пройдет как по маслу. Ну, или в твоем случае — как по гуталину. Главное — в глаза им не смотри, а то магия рассеется, и они увидят вместо высокой моды твои облезлые рюши!
Настал день великого макаронного стояния. Зал напоминал нечто среднее между склепом и недостроенным рестораном, где из каждого угла веяло катастрофой.
Первой явилась Баба Шура. Вооружившись облезлым веником, она совершала ритуальный обход экспозиции, охаживая каждый наряд так, будто выбивала из него остатки здравого смысла. Старуха что-то яростно шептала в складки бархата и плевала в сторону манекенов, строго соблюдая свои астральные ГОСТы.
Следом, пошатываясь от собственной важности, вплыла Певица. На ней красовалось нечто столь узкое и монументальное, что каждый шаг давался ей с трудом сапера на минном поле. Она передвигалась микроскопическими рывками, затаив дыхание. Юбка трещала по швам при каждой попытке моргнуть, угрожая явить миру больше «прекрасного», чем планировалось.
Тут же, как подстреленный кузнечик, по залу начала метаться Танцовщица. Она скакала от экспоната к экспонату, издавая восторженные вопли и игнорируя гравитацию. В порыве творческого экстаза та решила исполнить победное сальто, но фатально просчиталась с геометрией пространства. Впечатавшись в угол с глухим звуком лопнувшего арбуза, она на несколько минут выпала из реальности, чтобы вернуться в неё с эксклюзивным макияжем — сочным, наливающимся синевой фингалом, который придал её лицу вид побитой, но гордой птицы.
В дверях возник Мегадиректор — официально самый бедный человек в мире, чьи карманы обладали свойствами черных дыр. Он воровал всё: от бесхозных салфеток до засохших корок. Мегадиректор со скоростью промышленного пылесоса засасывал в недра своего пиджака даже мелкий мусор, свято веря, что в хозяйстве и дохлая муха — артефакт.
На кухне кипел интернациональный котел: две суровые алжирки, немец и четверо африканцев под предводительством Актрисы варганили гастрономический теракт. Они увлеченно пытались разварить до состояния нежности подошву ботинка старого еврея, щедро заливая этот кожаный артефакт соусом из ташкентских слез, доставленных утренним рейсом.
В разгар кулинарной вакханалии, когда повара отвлеклись на вылавливание гвоздей из подливы, Сандаль, извиваясь как голодный глист, просочился к чану.
Дождавшись момента, он с ехидной ухмылкой вылил в макароны флакон «сонной одури», замешанной на кошачьей мяте и слабительном, мечтая превратить банкет в массовый парад у туалета.
В этот момент в зал, благоухая как филиал ада, ввалился Сенька. Опоздал он по причинам почти библейским: сначала за ним увязалась собака-демон, от которой он три квартала удирал с грацией марафонца. В пылу погони Сенька не заметил отсутствия крышки на канализационном люке и совершил вертикальное путешествие в недра города. Ему пришлось пулей лететь домой, отмываться от городского «амбре» и менять гардероб, отчего вид у него был как у человека, только что выжившего в мясорубке.
Актриса вышла в центр зала и начала вдохновенно нести ахинею, выдавая свои галлюцинации за биографические факты. Она хвасталась съемками в фильмах, которые существовали только в её напудренной голове, и по ходу дела сочиняла сплетни, выдавая их за историческую правду. Рокер, затянутый в кожу и астральное смирение, бесконечно поддакивал: «Детка, я там был, всё так и было, клянусь своими татуировками!»
В это время Певица поняла, что её платье всё-таки совершило предательство — швы с треском лопнули в самом непристойном месте, явив миру то, что не предназначалось для глаз элиты. Дождавшись, пока гости отвлекутся на очередной бред Актрисы, она молнией метнулась в тень, скинула ошметки и натянула на себя костюм космической королевы. Своё же рваное платье, которое к тому моменту напоминало гардероб бомжихи, она нацепила на первый попавшийся манекен.
Актриса, упиваясь собственным величием, даже не глядя на куклу, царственно указала рукой на кучу тряпок и начала вещать: «А это, дамы и господа, мой легендарный костюм космической королевы! В нём я выживала под метеоритными дождями и боролась с гравитацией!» Но стоило ей скользнуть взглядом по ветоши, как слова застряли в горле. Увидев вместо былого величия серые ошметки, она впала в растерянность и начала нести несусветную ересь про «межгалактическую плесень» и «страшную порчу», которая прямо на глазах съедает её наследие.
Рокер, почуяв, что Актриса окончательно уходит в астрал со своей «порчей», решил спасать остатки банкета. Громко, рыкнув, чтобы заглушить её бессвязное бормотание про межгалактическую плесень, он объявил: «А теперь, народ, бросаем тряпки и валим к столам — жрать легендарное варево!»
Но стоило толпе голодных эстетов ломануться в сторону углеводов, как случился массовый геометрический коллапс. В тесном проходе Рокер столкнулся с Танцовщицей, которая как раз пыталась рассмотреть свой фингал в отражении ложки. Произошел смачный стык двух лбов, напоминающий столкновение тектонических плит.
В итоге Танцовщица обрела симметрию. Теперь её второй глаз стал точной копией первого, превратив лицо в идеальную маску панды. Однако в этом замесе пострадал и рок-звезда — его глаз мгновенно налился багровой синевой, сделав Рокера родным братом Танцовщицы по несчастью. Теперь они стояли вдвоем, подмигивая гостям одинаково заплывшими «макияжами», пока Мегадиректор под шумок пытался выкрасть из-под стола запасную скатерть.
Когда повара начали раскладывать
