Эти события потрясли мир. Румыния, стоявшая на позициях неосталинизма и, казалось бы, менее других подверженная революционным преобразованиям, распрямилась навстречу свободе и демократии. Расстрел демонстрантов в Тимишоаре стал тем революционным всплеском, который пробудил народные массы, вывел их на улицы и площади. В сущности, это законное право миллионов людей на лучшую жизнь, без жестких диктаторских ограничений, без страха за свободомыслие, было выстрадано. Но тираны не отдают власть без боя, даже когда видят полный крах своей, насаждаемой десятилетиями, жестокой системы.
Встал он глубокой ночью. Осторожно, на цыпочках подошел к окну, раздвинул тяжелые шторы. На небе, усыпанном яркими звездами, без труда отыскал свою, подсказанную ему в детстве одной цыганкой. Сегодня звезда была особенно хороша.
Бухарест стоял, погруженный во тьму. Николае показалось, что его звезда закачалась и медленно поплыла к горизонту. “Светает”, — подумал вождь румынского народа.
Мысли о молниеносных событиях этого дня не выходили из головы, будоражили готовое взорваться в любую минуту сознание.
…Огромное, бушующее страстями людское море на главной столичной площади, — страстями по Николае Великому.
— Трэяскэ! Трэяскэ! Трэяскэ! (Да здравствует!)
Возвышаясь над всеми на балконе, он был великолепен для каждого из толпы, жадно ловящего любой его жест. Десятки тысяч его народа со слезами радости на лицах славили своего вождя.
“Только сильная рука, сравнимая своими мускулами лишь со сталинской, способна привести народ к такому единодушию, задушить инакомыслие, которое, как коррозия, разъедает ныне этого монстра — СССР, — думал вождь. — Ни за что, ни за что! Пусть пустоголовые, одурманенные чахоточной демократией из Восточной Европы, неистовствуют в своем стремлении поднимать на щиты дешевые идеи Горбачева. Что он дал своей стране, миру? Разброд и шатания?! Хаос?!
Видите ли, я диктатор! Да! Но диктат — это единственное, что может в наши дни отстоять идеалы коммунизма. Нужно защищаться.
Народ понимает меня, любит. Елена, несколько раз просматривая съездовские кассеты, не увидела в зале ни одного недовольного лица. Меня любят и ценят. Только я нашел в себе силы твердо сказать “нет” Горбачеву и егo марионеткам.
Ликующие крики толпы, красивые плакаты, здравицы в мою честь — разве это не воля народа, разве это похоже на ложь? Народ и партия едины, как никогда. Николае и народ вместе”, — успокаивал себя Николае.
Николае пристально всматривался в толпу, но не мог различить ни одного лица, и только это его раздражало. А ведь он приготовил для них тo главное, сокровенное, отчего каждый из них придет в восторг и долго еще будет мусолить это известие, — его рождественский подарок народу. Он повысит зарплату, значит, его народ будет жить еще лучше.
А завтра, заручившись поддержкой на этой демонстрации единства, он логично расправится с Тимишоарой, расправится основательно и сотрет в порошок возмутителей спокойствия. Накануне Елена лично направила туда большую группу сотрудников вселяющей панический yжac службы “Секуритате”. Его родная “Секуритате” — его дети, его будущее.
— Трэ-яс-кэ...
Этот отчаянный, кем-то оборванный крик насторожил Николае. Елена едва заметно, но сильно ткнула его костяшками руки в спину: “Смотри!”
Люди, точно пo чьему-то властному указанию, будто очнулись от массового гипноза. Сначала несмело дрогнули, а потом утонули в толпе флаги и лозунги, здравицы и портреты, брошенные под ноги.
— Жос тирану! (Долой тирана!) Долой диктатора! Свобода! Нет Николае!
И Николае вдруг— наверное, впервые за долгие годы— разглядел в этой пробуждающейся ото сна биомассе красивое лицо девушки. Оно было прекрасно, это лицо, если бы не гнев, который оно выражало в эти минуты. Оно могло бы стать символом красоты, символом его страны.
— Боже, Боже, что они кричат! Возможно ли это? — Николае дернулся, будто уворачиваясь от летящего камня. Наклонил голову, с ужасом озираясь на неистово ревущую толпу, из которой уже действительно летели камни и портреты с его собственным изображением.
Крепыши из охранки вытащили свои “узи”, но “поливать” из них толпу так и не решились. Народу целая площадь, а стрелять не в кого. Николае с Еленой незаметно скрылись за спинами телохранителей и покинули митинг на Дворцовой площади.
На их вилле сегодня было необычно светло. До самой последней лампочки все включила Елена. Даже свечи на шикарном камине и те горели, слегка потрескивая. Oни его раздражали, а сил, чтобы встать и задуть их, не было. Супруги сидели на краю огромной кровати с королевским золотым вензелем династии Гогенцоллернов и затаенно молчали. Потом Николае прямо в ботинках забрался на белые простыни, сел так, как давно ему уже не удавалось, в позу Будды, закрыл лицо руками и тихонько заплакал.
— Дорогой, брось эти штучки. Ну случилось! Ты же понимаешь, что это влияние ИХ телевидения, не больше… Демократии по-советски захотелось! Так дай им! Нужно предоставить им митинговую демократию, а назавтра предать гласному суду зачинщиков и смутьянов, проповедующих антинародную политику.
Николае не слушал жену, лишь частые удары старого сердца и бешеное раздражение заставляли его прислушиваться к окружающим звукам. В соседних комнатах по радио шла трансляция его речи на митинге, звучали патриотические песни. Какой-то треск на улицах. Впрочем, совсем рядом, как в мертвецкой, потрескивали свечи. Струящиеся от них теплые воздушные струи рисовали на стенах дьявольские картинки и казалось, что стены их спальни слегка подрагивали.
…С улицы доносились крики и редкие автоматные очереди. Они вызывали цепную реакцию нового возмущения. Столичные улицы уже утюжили танки.
Елена, решительно тряхнув головой, взялась за телефонную трубку. Поймав вопросительный взгляд Николае, сказала: “Редакция “Скынтейя”. Нужно, чтобы прочитали гранки”.
— Боже, о чем ты?! Какая газета?! Вешать! Вешать! Вешать! Действовать, действовать!
— Ты уже доказал, как ты умеешь это делать. Сам созвал на митинг всех негодяев, идиот! Тимишоару все равно тебе эти интеллигентишки не простят! Убеждением старался, коммунист! Теперь молчи, дай мне принимать решения. — Елена отчаянно стала бить по рычагам телефонного аппарата.
Неожиданно в комнату ворвался Казимир — один из их телохранителей. Глаза его были наполнены ужасом. Елена хотела возмутиться, но вид Казимира не вызывал сомнения в том, что на этот раз можно было войти без стука. Смахивая рукавом не то пот, не то слезы, телохранитель произнес, с трудом сдерживая переполнявшее его волнение:
— Вам нужно скорее спуститься в бункер.
— Что такое? Кому это в бункер?
— Во имя всего святого, идемте!
Елена и Николае, еще ничего не понимая, забегали по комнате. Ощущение надвигающейся катастрофы подгоняло их. На какой-то момент Елена остановилась и подумала:
“Неужели так скоро? Неужели случилось самое страшное? Но этого не может быть, потому что не может быть никогда!” Испуганный взгляд Казимира говорил обо всем. Она решилась.
— Ступай, болван, мы сейчас.
Казимир послушно вышел из спальни, однако дверей за собой не закрыл. Елена хозяйским взглядом осмотрела комнату, затем подошла к тайнику. Повсюду на стенах висели великолепные картины и старинные гобелены, способные украсить любую галерею мира. Их картины. Их золотая посуда. Позвякивали подвески старинной венецианской люстры, мешая сосредоточиться на шифре.
Николае так и не знал его. У него не было секретов от этой властной женщины, у нее всегда были какие-то тайны. Николае с изумлением следил за поворотами ключа и вскоре увидел открывшуюся нишу, в которой стоял небольшой саквояж.
Елена присела на край кровати и включила телевизор. То, что они услышали, повергло их в ужас.
— Это переворот. — Теперь уже ошеломленный Николае поднял трубку. Телефон предательски молчал.
“Это конец”, — подумала Елена, видя знакомое лицо диктатора, который молол чушь сам от себя. За его спиной стояли какие-то люди, гражданские и военные.
Елена и мысли не допускала (не говоря о Николае), что национальное телевидение может представлять такую угрозу. Аджерпресс, газеты, Национальный совет радио и телевидения при Совете Министров, оказывается, были все это время миной замедленного действия. Или их тоже захватили эти подонки, мерзкая, гнусная толпа еще вчера — идолопоклонников...
В дверях появился генерал Марин Иван, сопровождавший обычно Николае всюду, и еще двое парней из “Секуритате”. Казимир умоляюще подавал знаки — скорее.
— Неужели это так опасно? — спросила Елена у Ивана. Генерал виновато опустил глаза:
— Армия на стороне восставших. Требуют вашей казни!
— Боже! Но танки? — пролепетал Николае. И Елене показалось, что Марин Иван ухмыльнулся.
Они спешно спускались вниз по лестнице, ведущей в бункер. Там толстые стены, пульты управления, связь, автономный запас питания. Учтивый Казимир пытался выхватить из рук Елены саквояж — помочь, но почувствовал ее цепкую властную руку. Николае помогали спускаться его парни.
— Оставьте нас одних, — взмолилась Елена, раздосадованная еще и тем, что в спешке забыла прихватить с собой спирт для протирки. Ее муж страдал микрофобией, а в бункере наверняка ничего не успели продезинфицировать!
Все удалились. И супружеская чета осталась в неизвестности. Елена мучительно думала о своих ошибках. С Тимишоарой нужно было расправиться тотчас. Огромную “Секуритате” в полном составе нужно было оставить при себе. Можно было предположить эту вспышку в столице. Ведь армия — это те же дети народа, а не дети Николае.
Она задрожала в гневе, желая раздавить, растоптать, как тараканов, этих ублюдков в генеральских погонах, некогда обласканных ею.
— Неужели все безнадежно поздно?! — Тут она, не помня себя, бросилась к безвольному Николае. Попыталась положить его руки на свои плечи, попробовать забыться в его объятиях. Но его ледяные руки словно плети спадали вниз.
Опять, но уже постучав в дверь, вошел Казимир.
— Нужно ехать!.. Бежать!.. Это конец!
Всем
