<Опустошение> (Дневник искателя)
<Странные письма>
Наконец, отступили бесконечные рощи и перелески, и мы с Бегемотом подъехали к речке. Глубокой она не была, но склон был достаточно крутой, чтобы проехать на машине. Заброшенная деревня, по данным Историка, располагалась где-то за рекой. Я оставил Бегемота возле большущей, лохматой ивы, а сам, прихватив с собой лишь самое необходимое и засунув это в рюкзак, спустился вниз. Есть что-то в журчании воды манящее и пугающее одновременно. Таинственное, волшебное, прекрасное. Наверное, нет во всей природе звуков более завораживающих, чем это…
Я подошел вплотную, всмотрелся в мутную дикую воду, желая разглядеть в ней хоть какую-нибудь живность, но река несла с собой лишь мусор да маленькие камешки. Ни мальков, ни лягушек поблизости видно не было. Лишь одинокая стрекоза летала над поверхностью воды и, как и я, что-то внимательно в ней высматривала. Я окунул руки в воду – холоднющая! Мне тут же расхотелось идти вброд. Ведь, как минимум, пришлось бы снимать сапоги и джинсы, а на дворе давно уже стоял не май месяц. Пройдя несколько минут вдоль берега, за деревьями я обнаружил мост. Это была очень старая и хлипкая конструкция, которая раскачивалась от малейшего дуновения ветра. Похоже, что уже несколько лет по ней не ступала нога человека. С правой стороны перила были сломаны, да и поперечных досок не хватало изрядное количество. Но поскольку падать было невысоко (о да, оптимизма во мне хоть отбавляй!), я все-таки решился пройти по мосту – тоже ведь приключение, в своем роде. На одной из дощечек каким-то шутником была вырезана скалящаяся голова клоуна с капельками слез на щеках. Держась за еще целые перила слева, я аккуратно двинулся вперед. Мост заскрипел и зашатался еще сильнее.
Где-то на середине моста резиновые сапоги меня подвели, и я поскользнулся, но каким-то невероятным образом не свалился вниз и даже сохранил равновесие. Я поглядел вниз – и у меня дико закружилась голова. Не вовремя вспомнилось, что вообще-то я очень боюсь высоты. Я еще крепче схватился за перила, попытался сосредоточиться. Падать вниз и бултыхаться в холодной воде мне совсем не хотелось. И тут (представив эту картину) мне стало так смешно, что я заржал как ненормальный – и тут же провалился одной ногой между досками настила. Какая-то дощечка отломилась от моста, булькнула в воду и, весело подпрыгивая на волнах, унеслась в даль. Не переставая смеяться, я попытался вытащить застрявшую ногу, но вновь поскользнулся и больно упал на пятую точку. Теперь я уже одновременно смеялся и постанывал от боли. «Интересно, как я смотрюсь со стороны?» - вдруг взбрела мне в голову идиотская мысль.
Наконец, насмеявшись вдоволь, и вытерев рукавом выступившие на глазах слезы, я вытащил ногу, встал и перешел мост до конца. От этого истеричного смеха у меня сводило скулы. И что на меня нашло? Наверно, это все нервы…
Деревня располагалась в трехстах метрах от реки. Всего здесь было домов десять, все они стояли по правую от меня руку. Не знаю, показалось мне или нет, но как будто все дома здесь были куда больших размеров, чем обычно. Я осмотрелся, раздумывая, с чего бы начать осмотр. И тут вдруг мой взгляд упал на дом, одиноко стоявший по левую сторону.
Этот домина (огромный, даже по местным меркам) явно стоял особняком от остальных домов деревни. Как будто местные отшили его за множество проказ и проступков. Ну или он сам отшился от них. Кто знает. Был он очень странной конструкции, как будто его перестраивали множество раз. Слой за слоем. А потом, отчаявшись, бросили и оставили все как есть. Удивительно, как он еще не развалился за все это время. Казалось, что поддерживает его какое-то древнее волшебство.
Вокруг дома, расставив пальцы веером, столбом стояли двухметровые кусты борщевика (похоже, в этом месте все было гигантских размеров). Опасные это ребята, в общем-то. С ними лучше не шутить. Ведь всем известно, что при контакте с борщевиком на коже могут появиться жуткие ожоги, а при попадании его сока в глаза и вовсе можно ослепнуть. Так что мне пришлось тысячу лет пробираться сквозь дремучие заросли, аккуратно лавируя между растениями, чтобы не задеть ни одного куста. Как ни странно, мне это удалось. (С моим-то везением!)
Все окна в доме были заколочены, так что внутри стояла абсолютная тьма. «Вот же блин!» - подумал я, достал из рюкзака фонарик, включил его, и стал пробираться внутрь. Пол местами почернел и прогнил. Кое-где зияли большие дыры. Я осторожно ступал по половицам, боясь оступиться. Пару раз они проваливались под тяжестью моего тела, но я вовремя перепрыгивал на еще целые доски.
Посреди кухни стоял большущий деревянный стол, накрытый грязной, выцветшей годами скатертью. Здесь было полно посуды, покрытой толстым слоем пыли. Тарелки, чашки, ложки, вазочки, подстаканники, кастрюли, самовар и еще много чего. Мне запомнился стеклянный графин с красивой стеклянной пробкой. На нем была изображена восьмиконечная звезда, от которой во все стороны исходило множество длинных лучей. Почему-то прежние жильцы ничего из этой утвари с собой не забрали. Странно. Очень странно. Я светил на них фонариком и пытался запомнить каждую вещь. Было жутковато, конечно. При тусклом свете фонаря все казалось особенно загадочным.
Под столом, на полу, я обнаружил какое-то кольцо с камнем, похожим на рубин. Свет от фонарика будто разбудил его, и он засветился ярким красным пламенем. Меня что-то в нем напугало, и я не стал его даже трогать. Пусть с ним разбираются наши, подумал я, а мне с ним лучше не связываться.
Возможно, это был «светень» (по терминологии Историка), а может, и нет. Черт его разберет. Мое дело – малое. Найти, записать…
В один из углов комнаты была свалена небольшая кучка дров, а вокруг разбросана яичная скорлупа.
Обернувшись, я увидел висящую над дверью на огромном ржавом гвозде темно-зеленого цвета металлическую подкову. Наверное, по мнению хозяев, она должна была защищать дом от злых духов. И, судя по ее убогому виду, работы у нее хватало…
На полу, возле двери, валялась изношенная телогрейка, а рядом с ней – деревянный ковш со сломанной ручкой. И еще какие-то камни.
Свет от фонарика продолжал медленно блуждать по комнате, как вдруг меня кто-то ослепил ответным огнем. В трех шагах от себя я увидел чью-то размытую тень. Я вытаращил глаза и раскрыл рот, не в силах произнести ни слова. Фонарь выпал у меня из рук и, непрестанно моргая, покатился по полу. И вдруг вырубился, подлец! Незнакомец тоже моментально выключил свет. Комната погрузилась во мрак. Никаких звуков. Я боялся, что на меня сейчас набросятся и встал в защитную позу. Но почему-то набрасываться никто не спешил. Тогда я повалился на корточки и судорожно стал шарить руками по полу. Меня бросило в жар. Наконец, схватив фонарик, я включил его и вновь посветил в ту сторону, где появилась тень – оказалось, это всего лишь разбитое зеркало, прислоненное к стене. Фух, ну и страхи! Так и кони двинуть не долго, реально. Все-таки нервная у меня работа, как ни крути. И пыльная.
Немного уняв дрожь в руках, я подошел к зеркалу и повернул его обратной стороной. Засунул руку в карман и нащупал там запасные батарейки – это всегда действовало на меня успокаивающе.
Отскочив от очередной подгнившей половицы, я перебрался в следующую комнату. И если на кухне было грязно и запущено, то здесь вообще царил настоящий хаос.
Вся мебель была перевернута, постельные принадлежности разбросаны, стулья валялись на боку, как будто кто-то что-то усиленно искал в этом адище. А пол был полностью усеян обрывками белых листов, как земля после бури – снежной чешуей. Помимо прочего, возле окна возлежал какой-то деревянный истукан, лыбившийся на меня с идиотским выражением лица.
Я поднял один из листков, перевернул его, и, посветив на него фонариком, обнаружил, что это чье-то письмо. Почерк был неровный, буквы наезжали друг на друга, будто пытались заградить один другого, так что разобрать, что здесь написано можно было с трудом. Но времени у меня было вагон и маленькая тележка. Так что я справился.
Писала женщина:
«…счастья считанные секунды. Слепая страсть!.. Да, я была не в себе и до самого вечера провалялась в холодной, неубранной постели. Как ты меня оставил там с утра, так и лежала. Ты в спешке оделся, ушел как ни в чем не бывало, даже не взглянул на меня, а я весь день страдала одна. Знаешь ли ты, что такое одиночество? Когда оно раздирает тебя изнутри, съедает, уничтожает, кромсает на мелкие кусочки? Как моль, которая потихоньку сжирает несчастный шерстяной носок, забытый где-то в глубине старого платяного шкафа. Нет, ты не знаешь… Ты ушел такой деловой, занятый своими глупыми делами, мыслями о работе, всегда серьезный, молчаливый, черствый. А как же я? Обо мне ты подумал? Хоть раз… Признайся. Честно себе признайся. Конечно, нет. Ты никогда не думал обо мне всерьез… Я для тебя – лишь игрушка, не более того. Ты даже не заметил, как я вчера задела торчащий на стене гвоздь и поцарапалась. Мне было больно, обидно, но я не заплакала, сдержалась. Мне было очень больно, понимаешь? Не знаю даже, отчего мне было больнее – от этого дурацкого ржавого гвоздя или от того, что ты проявил равнодушие… Какой же ты холодный! Ты можешь хотя бы раз в жизни обнять меня просто так, без причин? Куда там! Снисходить до такого его величеству не положено. Его величество грезит другими дурацкими мечтами... Но ты понятия не имеешь на что я способна. Не стоит меня злить, правда. Если не хочешь увидеть меня другой... Милый мой! Знаешь, иногда мне хочется тебя убить. Честно. Задушить в своих крепких объятиях. Отравить. Смотреть, как ты корчишься в муках, зовешь меня, плачешь… Наверно, я и вправду схожу с ума…»
