А если всё ещё сердитесь, даю Вам возможность отомстить, - я родилась 25 ноября».
Олеся тогда написала ей ответ, - нормальный, обычный, такой же, как и все её предыдущие послания. Но почему-то она уже тогда твёрдо знала, что это – в последний раз. И она не ошиблась…
Как это ни странно, но Олесе никогда даже и в голову не приходило рассказать Ирине Александровне о том, то она мечтает стать журналисткой. Почему-то ей вообще не хотелось, чтобы ей стало известно об этом, и она молчала, как партизан, словно боясь сглазить. А ведь Ирина Александровна, вполне возможно, могла бы помочь ей. Если бы захотела, конечно. Но Олеся почему-то уже заранее твёрдо знала, что она не захочет ничего для неё сделать. И поэтому молчала, как Зоя Космодемьянская, не решаясь открыться, и лишь однажды в письме осторожно намекнула на то, что мечтает совсем об иной работе, нежели технолог швейного производства…
Прошло… полгода. Срок, который Олеся сама себе назначила. Теперь-то она уже точно могла ни в чём не сомневаться и ни на что больше не надеяться. Но, как это ни странно, Олеся чувствовала себя сейчас совершенно спокойно. Не было больше той невыносимой боли, которая буквально сводила её с ума в прошлые разы. Вернее, нет, - боль-то как раз была, но она со временем стала какой-то совсем другой. Привычной, что ли… И Олеся даже постепенно совсем перестала обращать на неё внимание.
Невзоров нравился ей по-прежнему, хотя к тому времени это был уже совершенно другой человек. Увы, совсем другой, - как ни больно было Олеське это осознавать. И этого человека она уже совсем не понимала. А следовательно, не могла больше верить ему так безотчётно и безоглядно, как раньше. И всё-таки, несмотря ни на что, он по-прежнему оставался для неё идеалом мужчины.
Возможно, просто потому, что никого более подходящего в её жизни за это время так и не появилось. Но это Олеся поймёт уже гораздо позже.
В конце весны, разочарованная, ожесточённая, озлобленная до предела, она всё-таки – в последний раз – снова написала этой женщине.
«Я всё поняла, как Вы, судя по всему, уже догадались. Что делать, дипломат из меня никудышный. Надеюсь, на этот раз у Вас хватит совести, - или не хватит наглости, - не придумывать оправданий. Скорее всего, Вы вообще не ответите на моё письмо. Это Ваше дело и Ваше право. Но, к несчастью, я, как Вы сами знаете, очень благородный и порядочный человек, поэтому я считаю своим долгом дать Вам этот шанс. А чтобы Вам легче думалось, хочу сразу же предупредить: той тринадцатилетней девочки, наивной, доверчивой и действительно глубоко порядочной, больше не существует. Мне плевать на то, что будет со мной, дважды плевать на то, что будет с Вами, и абсолютно безразлично, что обо мне могут подумать. Когда со мной поступают по-свински, - кстати, если Вам случайно не понравится это определение, можете найти своё, - никакого благородства от меня ждать не следует. Так что делайте выводы. Со своей стороны хочу сказать только одно: снимите маску, и хватит лжи! Покажите же, наконец, своё настоящее лицо! Если не боитесь, конечно!
У меня мало времени. Сегодня двенадцатое мая. Беру в расчёт то, что моё письмо, как всегда, необычайно глубоко и содержательно, и на него нельзя ответить, не собравшись с мыслями и не отбросив других дел. Я буду ждать до двадцатого июня. Больше не могу, у меня мало времени. Мне ещё надо многое успеть. Это, если хотите, мой ультиматум. Можете принимать его, можете не принимать, но запомните одно: я умею добиваться поставленной цели, и когда-нибудь Вам всё равно придётся ответить на все мои вопросы.
Что меня интересует? По сути дела, всё. Мне необходимо знать, что побудило Вас начать эту игру. Ведь не ревность же, чёрт побери, а это единственное, в чём я перед Вами провинилась. Какова судьба моих писем, адресованных Невзорову? Какова Ваша дальнейшая цель? Ведь, чёрт возьми, должна же она быть!
Мой дорогой друг, это удар ниже пояса; нет, хуже, это выстрел в спину! Скажите честно, неужели Вам, сорокалетней женщине, не совестно было заводить эту подлую игру с четырнадцатилетней девчонкой? Ведь нельзя же быть другом Командора и лгать, не так ли? А дети вырастают, дорогая Ирина Александровна, и учатся подлости и лжи у своих мудрых старших собеседниц. Увы, такова жизнь, и выживает сильнейший. Я не думаю, что сильнейшим окажетесь Вы. У меня сейчас такой возраст, в котором с каждым днём чувствуешь себя умнее. Я не наивна, но одного не могу понять: чем Вам помешала та глупая, смешная девчонка? За что? За что, чёрт возьми? Не смею льстить себе, что всё дело в том, то та девчонка была по уши влюблена в человека, казавшегося ей чуть ли не сказочным принцем. Если принять во внимание то, что ей не было ещё и четырнадцати, то это, по меньшей мере, глупо. На свою беду связались Вы с ней.
Я мечтала, что когда-нибудь Вы пригласите меня в Питер, познакомите с ним. Да, не скрою, я с самого начала чувствовала к Вам какое-то недоверие, но я искренне хотела считать Вас своим другом, хотела любить Вас… Сколько раз в мечтах я спасала Вас от смерти ценой собственной жизни!.. Все свои чувства я обратила к Вам, а Вы их растоптали, жестоко и беспощадно. Так знайте же, когда мы с Вами встретимся, - а встретимся мы обязательно, - я тоже забуду про жалость. Я не собираюсь убивать Вас, - но пощады не ждите. Поверьте, я не испытываю к Вам ненависти; мне Вас жаль. Я могла бы стать Вашим другом, но Вы сделали выбор, и я буду Вашим врагом.
И ещё. Это касается «Секунд» и не имеет никакого отношения к тому, что написано выше. Знаете, я не из тех, кто меняет свои взгляды и убеждения, но сегодняшние «Секунды» - это уже не та передача. Поверьте мне, ведь я часть того народа, для которого она делается. И Невзоров – он уже не тот Невзоров, каким был ещё год назад. Видимо, правда, что слава действует на психику человека. Когда-то в одном интервью он с гордостью говорил о том, что не болен звёздной болезнью. Увы, и его эта участь не миновала. И тот Невзоров, которого видят люди на экране сейчас, просто самодовольный нахал, способный на любую подлость, на любую низость. Это совсем другой человек. Из всего этого я делаю только один вывод: у него нет ни одного настоящего друга. По той простой причине, что, имея довольно непростой характер, он просто не уживается с людьми, которые не смотрят ему в рот. Он губит себя, свой талант, свою передачу только потому, что никто не может остановить его. И, в конце концов, он попросту останется один. Потому что это уже не смелость и не мужество, а самое обыкновенное неуважение к людям, для которых он делает эту передачу. А если он не будет уважать людей, то они так же не будут уважать его, потому что им, уставшим от всех трудностей жизни, не понимающим ничего и не знающим, куда броситься, не нужна ещё большая путаница. Им нужна та чёткая, ясная и понятная передача, которая была раньше, и ведущий, который имел своё мнение относительно всех вопросов. После этой передачи становилось легче на душе. А сейчас этот же ведущий пышет злобой и ненавистью…
Это не только моё мнение. И, если Вам действительно дорог этот человек, вдумайтесь, пожалуйста, в мои слова и попытайтесь ему помочь. Хотя, я знаю, что ему это очень не понравится. И, думаю, Вам тоже. Но это факт, и от этого никуда не деться.
До свидания. И помните, до двадцатого июня».
Это было ужасное письмо, и потом, когда Олеська вспоминала о нём, у неё в буквальном смысле слова волосы на голове шевелились. Но всё это будет позже, когда она повзрослеет и сумеет посмотреть на этот мир совсем другими глазами. И поразится тому, какие странные и жуткие чувства её некогда обуревали. А тогда оно лучше всего отражало степень её отчаянья. Она была буквально на грани, - и это не просто слова!.. Попадись ей в тот момент эта бесчестная непорядочная женщина, - да она бы, наверное, придушила её собственными руками!..
Да, всё это со стороны может казаться смешным и нелепым, но жутко даже представить себе, какие страсти могут неистовствовать в голове у пятнадцатилетней девочки!..
Ответ от Ирины Александровны пришёл незамедлительно. В графе «кому» была указана только одна Олеськина фамилия, обратного адреса не было.
«Плевать так плевать.
У меня времени ещё меньше, так что до конца второй страницы я уже не читала.
А почему я должна перед кем-то, тем паче, перед Вами, отчитываться? Ни совести, ни наглости не надо, чтобы пояснить, - некогда было написать, так же, как вот год уже некогда съездить на могилу к отцу. Или окна помыть. Не до того.
Наивной сорокалетней тёти, пытающейся всем наивным девочкам помочь, тоже уже нет. Кроме Господа Бога и Командора мне тоже уже никто не нужен, равно как и Вам и раньше, и сейчас, никого не надо, кроме себя.
С тем и оставайтесь. Хоть до двадцатого, хоть до тридцать второго июня, хоть до второго пришествия».
Вот и всё. Точка. Финита ля комедиа. Читая эти жестокие строчки, Олеся чувствовала такую страшную боль, словно у неё без наркоза выдирали сердце. Но, в то же время, помимо этого, она ощутила тогда и странное облегчение. Словно вскрыли болезненный нарыв, и стало легче дышать.
Всё встало на свои места. И теперь ей предстояло полное излечение.
В этом письме было столько презрения, что оно буквально просачивалось между строчек и капало со страницы. И Олеська, против своей воли, снова и снова задавала самой себе вопрос о том, чем она всё это заслужила?.. Тем, что на протяжении двух лет буквально ползала перед этой женщиной на коленях, чуть ли не руки ей лизала и заверяла в своей вечной рабской преданности?..
Олеся прекрасно понимала, что Ирина Александровна пыталась посильнее оскорбить и побольнее ударить зарвавшуюся девчонку. Что ж, это было вполне естественно, - ту же самую цель, без сомнения, преследовала и она сама. Гораздо сильнее её задело другое, - а конкретно, то, что она, якобы, не дочитала её письмо до конца. И это в тот момент расстроило её больше, чем всё остальное, вместе взятое.
Нет, конечно же, она изначально не питала никаких особых надежд на то, что Ирина Александровна серьёзно воспримет её слова о Невзорове. Скорее всего, она решила бы, что Олеся написала всё это просто от злобы и ненависти, - тоже для того, чтобы посильнее задеть её. И всё же Олеся, - наивная не по годам, - очень рассчитывала на то, что она, хотя бы на мгновение, об этом задумается. Человек, который всё ещё был для неё не совсем безразличен, катился в бездну, а у Ирины Александровны была – хотя и теоретическая – возможность его остановить. И Олесе было по-настоящему горько из-за того, что она попросту не захотела этого сделать.
Но больше всего Олеську резанули по сердцу слова Ирины Александровны о том, что ей никто не нужен, кроме самой себя. Они даже заставили её всерьёз задуматься и попытаться понять, насколько они справедливы. «Неужели это действительно правда? – вновь и вновь задавала она про себя этот вопрос, но не находила на него ответа. – Но, Боже мой, почему же тогда меня так мучает одиночество, почему же тогда мне так трудно жить, почему каждое такое вот очередное предательство повергает меня в состояние шока, заставляя ещё долгое время потом недоверчиво относиться ко всем окружающим меня людям? Почему же тогда я так радовалась её письмам, почему сама писала ей
