РАССКАЗ
Она спохватилась, когда машина на железнодорожном переезде начала мягко подпрыгивать, как лягушка. Её как будто током ударило. Она раскрыла сумочку и в раскрытом зеве её увидела помаду, зеркальце с расчёской, темно-вишнёвый кошелёк, ключи, пару фантиков от сосательных конфет, чеки (всё некогда выбросить), а ЕГО не было.
Нормальные люди в таких случаях матерятся. Но Люба была ненормальная. Никто не слышал, чтобы из её уст вылетали экспрессивные выражения. И она терпеть не могла, когда другие матерились. Даже останавливалась на улице, когда слышала мат, подходила и читала нотацию:
― Ай-я-я-яй! Как вам не стыдно? Взрослые люди, а материтесь. Кругом дети ходят. Чему вы их научите?
Некоторые, услышав такое, впадали в ступор, головы их отказывались работать и переваривать услышанное. Но были и такие, что выдавали порцию отборных выражений уже в её адрес.
Итак, Люба не материлась. Поэтому от увиденного в сумочке, а точнее от того, что она там не увидела, она разразилась болезненным стоном.
Муж Вова, сидевший за рулём, покосился на неё.
― Ты чего?
― Забыла.
Он какое-то время молчал, видно, переваривая смысл этого слова. А Люба тем временем издала более продолжительный стон.
― Чего забыла? ― наконец спросил Вова.
Эта мужнина заторможенность всегда раздражала её. Сейчас особенно. Ей захотелось трахнуть его по башке. Но трахнуть было нечем. К тому же нельзя бить по голове человека, который сидит за рулём. Это опасно для жизни пассажира.
― Чего? Чего? ― зло прошипела она.
В этот миг она ненавидела весь мир, всё человечество. И не делала исключения даже для себя.
― Телефон забыла.
Вова уже подъезжал к стеле, на которой был изображён тепловоз с красной звездой, а под тепловозом крупная надпись «Чернореченск». И в этот момент он удивлённо воскликнул:
― Во!
― Как я его могла забыть?
Она была права. Она могла забыть что угодно, даже какое время года на дворе, но телефон никогда.
― Нет! Ну, как я могла забыть?
Она хотела заплакать, но не заплакала. Можно было ударить Вову по спине, но нельзя, он за рулём.
― Куда? ― спросил Вова.
― Туда! На Кудыкину гору!
Сегодня он её особенно раздражал. Особенно вот эта невозмутимость и отсутствие эмпатии, как сказали бы некоторые люди, но Люба так не говорила и не любила всяких мудрёных слов, которые, как она считала, как мусор засоряют нашу жизнь так, что порой некуда даже ногу поставить. Сидит как истукан, уставился на дорогу и не способен понять её горя, той трагедии, что разыгралась в её душе. Но ответить надо было, а то сейчас начнёт спрашивать, как проехать на Кудыкину гору.
― Как будто ты не знаешь куда? К аптеке, а потом на рынок и к «Светофору».
Поездка в Чернореченск всегда доставляла ей радость. Здесь она чувствовала себя человеком, а не деревенской пенсионеркой. На ней было любимое чёрное платье с блёстками, любимые белые туфли, на пряжках которых были позолоченные лягушки. А ещё губы, густо накрашенные тёмно-вишневой помадой. Но сейчас она была готова, как некогда Нерон, спалить Чернореченск. Зачем он ей нужен с его магазинами, расплодившимися, как грибы после дождя, многолюдьем, бесконечным потоком машин, если с ней не было телефона? Ну, как можно было его забыть? Почему она не забыла голову, руки, ноги, подкрасить губы, а телефон забыла? Это было трудно понять, это было невозможно понять. Но это был факт.
Она зашла в аптеку. Хорошо, что ещё не было очереди. Но продавщица сразу вызвала её раздражение. Когда Люба назвала лекарство, она переспросила в какой упаковке ― пятёрочку или десяточку.
― Пятёрочку! ― рявкнула Люба.
И когда та отвернулась к бесчисленным белым ящичкам и, правда, сразу открыла тот, который был нужен, но в эту пару минут Любе хотелось трахнуть кулаком по прилавку и выкрикнуть:
― Ну, мне ещё долго вас ждать?
Она с подозрением поглядела на таблетки.
На рынке она медленно шла вдоль мясного ряда. И всё ей не нравилось. И сам вид мяса, и запах, и рожи продавцов. В конце концов, она купила килограмм свинины. Сунула продавцу деньги, проворчав:
― Скоро вся пенсия будет уходить на килограмм мяса.
Продавец тяжело вздохнул.
Больше ей никуда не хотелось. Всё её раздражало: люди, шум, небо с ватными облаками.
― Куда? ― спросил Вова, когда она забралась в машину, громко хлопнул дверкой.
― Туда! Домой поехали!
― Во! ― удивился Вова. ― Ты же хотела…
― Какая тебе разница: хотела да расхотела.
― И чего было тащиться в Чернореченск ради килограмма мяса?
― А таблетки? А ты, чтобы купить какую-нибудь железяку для машины, тащишься? Помалкивай давай и крути баранку!
― Ладно! ― кивнул Вова.
Но когда они проехали мост над железнодорожными путями и выехали на улицу, которая вела на выезд из города, Вова свернул, ничего не сказав, направо.
― Ты чего?
― Ты же хотела к братке заехать.
― В следующий раз.
― А к сестре будем заезжать?
― Не будем.
― Чо и к моим не будем?
― Не будем! Ты чего сюда свернул?
― Так к шиномонтажке. Надо резину на летнюю поменять.
― А в следующий раз нельзя поменять?
― А если сейчас тормознут и оштрафуют? Это как?
― Долго это?
― Ну, смотря как. Не дольше, чем ты по магазинам ходишь.
― Ладно. Я в «Светофор». Как сделаешь, так…
Она хотела сказать «позвонишь», но вовремя остановилась. Ей хотелось завыть, вцепиться ногтями в кого-то или во что-то, ощериться, оскалиться, зарычать.
В магазине ей было скучно, ничего не хотелось. Иногда она смотрела на ценники, трогала товар, но ничего не покупала. Пощупала кулёчек конфет, может быть, купить для младшей внучки, но передумала. «Конфеты вредны для детей. Итак, что попало покупают родители».
Вова долго не появлялся. Ей казалось, что прошла целая вечность. И когда он возник, она была готова с бранью наброситься на него. Но сдержалась. Кругом народ. И чего они ходят и ходят? Куда ни сунешься, везде ходят.
Поехали.
На выезде Вова свернул на заправку.
― Каждый раз, как приезжаем в город, ты заправляешься. Ты что пьёшь бензин? ― набросилась она на Вову.
― А по деревне тебя вожу. Ты же пешком уже разучилась ходить. На рыбалку езжу.
― Ага! Пять окуньков привезёт, а бензина спалит на целую акулу.
― Да в этом деле главное ― не результат, а процесс. Понимаешь?
― Хватит болтать! Заправляйся быстрей!
Наконец-то переезд. Они выехали на трассу. Она вздохнула.
― Чо вздыхаешь? ― спросил Вова.
― Да чо? Ты вот сидишь, на дорогу пялишься. А тут всякое передумала. А вдруг у дочери что или у Ваньки на работе? Или внуки-правнуки заболели. А может что с сестрой, с братом случилось. А может, из больницы какой-нибудь вызов. Родственники там что-то в чате написали. А тут ничего не знаешь. Сидишь с тобой рядом, как дура. Как я могла забыть его? Ума не приложу. Лучше бы голову забыла. Нет! Ну, это с ума сойти!
― Ну, раньше-то жили без телефонов. И ничего. Вон троих детей родили.
― Заткнись ты! Ты рожал! Водку пил, когда я рожала.
Вова надул щёки и резко выдохнул.
Их обгоняли крутые иномарки. И когда мимо них проносилась очередная машина, Люба шептала непременное «сволочи». Они свернули на деревенскую трассу. И машина затряслась, как в лихорадке, по крупному щебню. Любе казалось, что они вообще не едут, а стоят на месте. Так до ночи не доедешь до дома.
― А побыстрее нельзя?
Глаза её полыхнули злостью.
― По нашему автобану нельзя. Рассыплешься на запчасти.
Целая вечность прошла. Она вся извелась. И уже не было никаких сил ругаться, проклинать себя, Вову, встречные машины, унылые придорожные пейзажи. И когда показался переезд перед селом, она выдохнула и суетливо заёрзала ногами.
― В кустики хочешь? ― спросил Вова.
― Едь давай и не болтай! ― рявкнула она.
Вот они уже катят по родному селу. Ну, чуть-чуть осталось, совсем ничего. Она, как бегун, была у финишной ленты, за которой её ждали овации, пьедестал, награда и слава.
Она выскочила из машины.
― А мясо? ― крикнул Вова.
― Сам занесёшь!
Быстро в прихожей скинула туфли. Ворвалась. Где же он? На кухне нет. Да и чего ему делать на кухне?
В спальне? И в спальне нет. Это что же такое? И тут она вспомнила, что перед отъездом крутилась перед
