Сторож
«Бывает, что через страдания, боль, лишения и болезни Бог выказывает человеку свое расположение и любовь».
(Из проповеди в соборе «Утоли моя печали»).
Богомольные старушки, толпившиеся возле церковной лавки, шарахнулись в рассыпную и истово закрестились вслед пробежавшему Луневу. А тот, комкая в руках листок с заранее написанным перечнем стандартных прегрешений, заготовленный к исповеди, не глядя себе под ноги, уже быстро спускался по истертой витой лестнице светлого гранита.
— Постойте, молодой человек. Остановитесь…
Услышал он в спину знакомый, слегка дребезжащий голос нового настоятеля храма, протоиерея Иоанна Спицына, но тяжелые дубовые резные двери на тугой, сталью отливающей пружине за ним уже захлопнулись, казалось, раз и навсегда отрезав путь к единственному и, быть может, верному решению.
Лунев бежал прочь от храма, по тщательно выметенным плитам к церковной ограде, прочь от легкого потрескивания свечей и плотного вязкого запаха ладана, прочь от заунывного пения церковного хора и проникновенных взглядов строгих, все понимающих ликов святых на тяжелых, гнутых и темных от времени иконах.
Он резко повернул в сторону, мимо остриженных кустов сирени и белоягодника, и уже через мгновенье оказался на залитом солнцем, пропахшем выхлопами проспекте. Словно старая, видавшая виды шлюха, тот равнодушно отдавался сотням и сотням проезжающих по нему автомашин. Разогретый асфальт под ногами неприятно пружинил, из соседней пиццерии доносился запах перестоявшего теста и прогорклого масла. В пыльных окнах пролетающих мимо иномарок вызывающе гордо вспыхивали и тут же гасли яркие всполохи солнечных бликов.
Солнце и шум проспекта буквально оглушили Лунева, на мгновенье выдернули его настоящую, мечущуюся сущность из московской душной сутолоки и толчеи, сизого, дрожащего, словно недоваренный студень смога, и бросили туда, куда ему хотелось бы возвращаться как можно реже, а по возможности и вообще выбросить, вымарать из памяти. В тот жаркий день, вернее сказать ранний, но необычайно жаркий вечер…
— Ты что, Серега?
Огромная медвежья фигура командира борта под номером ноль, восемнадцать нависла над молодым еще в ту пору Луневым.
— Отчего не стреляешь? Ты что хочешь, чтобы я из-за тебя партбилет на стол положил? Стреляй, говорю!
— Там же дети, капитан, я вижу, дети! — Лунев кричал в голос, стараясь перекрыть, заглушить рев двигателя вертолета и, быть может, голос собственной совести…
— Какие к лешему дети? Ты что, стрелок, совсем ебанулся!? Это же чучмеки! Выблядки! Это они пока дети, а через год-два ножи в руки возьмут. Стреляй, кому говорят, стреляй! Ни одного патрона на базу. Ты слышишь, щенок? Ни одного!
…Тяжелые омедненные пули понеслись навстречу земле, с легкостью прошивая хлипкие соломенные крыши домов и дощатые заборы, неся смерть смуглым старикам в белых ветхих одеждах, женщинам в ярких платьях и детям… Детям, которые уже не пытались убежать от огромной, несущей смерть железной птицы, а, упав в горячую пыль, только и могли, что прикрывать головы тонкими веточками рук и надеяться на чудо…
— …Худо брат? Может, тебя опохмелить? Глядишь, и отпустит…
Длинный и необычайно худой оборванец в замызганной, некогда офицерской шинели вальяжно развалился на полированном граните подземного перехода, щурясь на солнце и улыбаясь порчеными зубами, протягивал Сергею початую бутылку с дешевой, явно левой водкой.
— Спасибо… Просто жарко… — простонал Лунев и, круто обогнув бродягу, поспешил в прохладную темноту, и уже на бегу, слегка обернувшись, громко, словно стараясь перекричать монотонный шум проспекта, крикнул, тыльной стороной ладони вытирая неизвестно отчего выступившие слезы:
— Нет, мужик, чудес не бывает. Не отпустит!
1.
Сергей Александрович Лунев, старший сторож детского дома при синоде Русской Православной церкви в Москве, расположенный в огромном, выстроенном еще братьями Голицыными храме, устало потянулся своим большим, внешне сильным телом и, мельком взглянув на часы, нажал кнопку звонка. Под высоким аркообразным потолком плененной канарейкой зазвенел небольшой, но необычайно голосистый колоколец.
Тяжелые резные двери по вдоль длинного, огибающего храм коридора с грохотом распахнулись, и с радостным криком освободившихся узников на свободу вырвались десятки детей самого различного возраста. Вслед за ними, степенно крестясь, вышли и педагоги-священники.
Через несколько минут в коридоре вновь наступила относительная тишина: воспитанники вместе с педагогами прошли в трапезную. Обед.
А после трапезы вновь звонок на урок… Школа, одним словом.
Сергей, незаметно осмотревшись, налил из небольшого термоса в белый одноразовый стаканчик необычайно крепкий и столь же необычайно мерзкий на вкус кофе. Без допинга, хотя бы даже и кофеина, он уже давно не мог обходиться, хотя прежний настоятель храма и был категорически против этого напитка…
Десятки видеокамер, развешанных в самых неожиданных местах, посылали плоское искаженное изображение на бликующий монитор. Многочасовые бдения у блекло-серого экрана, детские крики, мелькание прихожан возле пункта охраны и постоянные попытки бомжей проникнуть в храм — все это настолько утомляло, что к концу смены голова раскалывалась от стойкой опоясывающей боли.
— Господи, — прошептал уныло Лунев, — ну когда же мы, наконец, научимся делать хоть мало-мальски приемлемый растворимый кофе? Вот же пойло…
Он, поморщившись, проглотил остаток и только сейчас заметил, что за мохнатым стволом приземистой пальмы, торчащей из рассохшейся кадки, установленной возле двери черного входа, прячется девчушка лет двенадцати…
— Ленка. — Сергей придал своему голосу подобающую случаю суровость. — А ну-ка дуй ко мне. Давай, давай. Я тебя вижу…
Ленка, цепляя носками сиротски больших ботинок каменный пол, нехотя подошла к нему.
— Ну и от кого прячемся? — внутренне рассмеялся Лунев: уж слишком хитрая физия была у этой рыжеволосой девчонки, хитрая и одновременно (бывает же!?) совершенно невинная.
— Да сколько можно! — Девчушка бросила свою по-детски костлявую задницу на крышку стола, за которым сидел Сергей, разметав по сторонам карандаши, ручки и блокноты. — Они из меня золотошвейку хотят сделать, рису мол хорошо, а мне это до фонаря. Я в цирк хочу!
— На представление? Могу сводить после смены. Со мной можно… — подыграл ей охранник.
— Какое на фиг представление!? Я в цирке работать хочу. Наездницей. Представь себе, дядя Сережа!..
[font=quote-cjk-patch, Inter, system-ui, -apple-system, BlinkMacSystemFont, "Segoe UI", Roboto, Oxygen, Ubuntu, Cantarell, "Open Sans",
