домами, безвольно падали на проезжую часть автострады и тут же гасли под тяжелым безжалостным каучуком автопокрышек.
Отчетливо вечерело.
Господи, кто бы знал, с какой щемящей тоской ожидал Сергей ежедневное возвращение вечерних сумерек! Когда в пустой, по-холостяцки запущенной квартире с шорохом плутает зашуганный сквозняк и залапанный холодильник наперебой со стареньким будильником безнадежно пытаются заполнить хоть какими-то звуками безжизненную после ухода Светланы тишину.
И не в том даже дело, что дверь за ней, той, чьи волосы разве что не светились в ночи — такие они были чистые и светлые, — закрылась именно вечером.
И уж точно не в том, что по вечерам она, ожидая его возвращения со службы, не включала в квартире свет и часами темным и безмолвным силуэтом терпеливо стояла возле окна, постепенно растворяясь в темных вечерних сумерках.
Нет, дело не в этом.
Просто отчего-то каждый вечер душу Лунева заполоняет необъяснимая тоска, стойкая до одури, до бесполезного крика и ненужных никчемных слез, сквозь которые ему иной раз чудятся дети, дети, прикрывающие свои головы тонкими веточками рук…
Сергей потянулся к выключателю, и в этот же миг прозвучал прерывистый и довольно громкий стук в дверь.
— Какого черта!? — Лунев не жаловал нежданных гостей, тем более пришедших так поздно без предварительного звонка…
…В дверях, прислонившись плечом к косяку, стоял высокий и еще более массивный, чем там, в Афганистане, капитан Иван Петрович Спицын. А если вернее: протоиерей Иоанн Спицын, новый настоятель храма.
— Входи… те, отец Иоанн. — посторонился Сергей, и тот, шурша длинным плащом тонкой черной кожи, из-под которого был виден лишь краешек точно такой же черной рясы, не разуваясь, прошел в комнату.
Диван под крупным телом протоиерея печально скрипнул, а Лунев, сдвинув сторону длинную и изогнутую, как коромысло, герань с полосатыми листьями и чахлыми бледно-розовыми цветочками, взгромоздившись на подоконник, внимательно посмотрел на неожиданного гостя.
— А ты, Сережа, почти не изменился… — Священник расстегнул пуговицы плаща, закинул ногу на ногу и вообще устроился поудобнее. — Ты сегодня приходил на исповедь, но отчего-то сбежал. И вот я сам пришел к тебе поговорить, может быть, повспоминать, может быть, и помочь чем-нибудь…
Он внимательно осмотрел комнату, задержав взгляд на большом аквариуме с цихлидами, и вновь заговорил:
— А я слышал, что будто бы ты после госпиталя женился… Что-то не чувствуется в доме женская рука… Или я ошибаюсь?
…— Была жена… — Голос Сергея невольно дрогнул, но он постарался взять себя в руки. — Ушла. Я сам попросил ее уйти. Семь лет ждала ребенка, все надеялась… У нее — то все как раз в норме… А я вот подкачал. Сперма у меня мертвая. Да и как мужчина я практически ноль… Вот я и прогнал ее…
— А у вас как, отец Иоанн? Дети-то есть? — Губы Лунева змеились в бессильном отчаянии и гневе.
— А как же!? Двое. Старший сын в этом году школу заканчивает… Хочешь, заходи в гости, на чай. Адрес скажу. Водку не пью, а вот чайку тебе матушка отменного предложит: с лимоном, с мятой, с душницей… Чудо, что за чай…
— Так вы женаты, батюшка? Давно?
— Как уволился в запас, так и женился… Через полгода после того, как ты эти осколки животом поймал…
— И вы с ней счастливы?
— А как же иначе? — удивился бывший командир. — Мы же венчаны, слава тебе Господи!
Лунев спрыгнул с подоконника и с побелевшим лицом подбежал к протоиерею. Схватив его за тревожно скрипнувшуюся кожу воротника плаща, он прокричал, прошептал, в упор глядя на настоятеля:
— Вот скажите мне, отец Иоанн. В чем же я больше вас провинился перед Господом Богом, в чем согрешил-то так сильно, что мне ничем, кроме распоротого вдоль и поперек живота да сущности моей мужской, безвольной и неподвижной, и похвастаться особо нечем!? Ведь я там, там, в этом проклятом урочище, только ваши, только твои приказы выполнял. Так отчего же я в полном дерьме оказался, а у вас, отец Иоанн, как я понял, все в полном ажуре: и жена, и дети, и работа у Бога на самом виду…
Священник скорбно глянул на взбешенного Лунева, поднялся и проговорил, застегиваясь:
— Велика Божья милость, и пути к Его престолу не всегда прямы и проторены. Но ты пойми, Сережа, и запомни, дабы в гневе своем, отчасти, быть может, и праведном, не впасть в ересь — пути Господни неисповедимы, и кто знает, а вдруг ты к Богу окажешься в свое время много ближе, чем я, Его недостойный слуга… Кто знает…
Отец Иоанн неторопливо пошел к выходу, бросив на прощание тяжело дышащему Сергею:
— А вот из храма, из сторожей, тебе лучше уйти… «По-собственному», естественно. От этого и тебе, да и мне, пожалуй, только лучше станет. Сам понимать должен…
Дверь за Спицыным закрылась, и в комнате вновь повисла равнодушная тишина: лишь монотонно тикали часы да крупная ночная бабочка пыльно-серого цвета раз за разом бросалась головой на раскаленную, в сто свечей лампочку…
3.
Высоко, под звездным куполом цирка, под перекрестным огнем разноцветных прожекторов, на струне каната с внешней легкостью бегала и прыгала женщина в красном костюме.
Забыв про свое растаявшее мороженое, Ленка во все глаза смотрела на прыжки отважной акробатки.
Барабанная дробь стихла, и акробатка вдруг ласточкой бросилась вниз, казалось бы, именно на ярко освещенный круг арены. Зал ахнул, ну а она в самый последний момент умудрилась ухватиться за вертикально висящий канат, украшенный золотистой мишурой, и уже через мгновенье, под крики и овации зрителей, радостно и победно улыбаясь, раскланивалась перед восхищенной публикой.
— Ну и как, Лена, не передумала еще в цирк поступать? — прикуривая у прохожего, спросил Лунев, ожидая трамвая.
— Да что вы, дядя Сережа! Наоборот! Еще больше захотела. — Девчонка в восторге подпрыгивала, не сводя глаз с перевернутой тарелки здания цирка.
— Ну, раз так, поехали ко мне домой торт лопать.
— Лопать! — простонала Ленка ошарашенно. — Вот это выходной! Девчонки от зависти лопнут, когда узнают…
…Осоловевшими от впечатлений, да и от сытного ужина глазами девчонка осматривала квартиру Сергея. По ее мордашке явно читалось, до чего же ей не хочется возвращаться в детский дом.
[font=quote-cjk-patch, Inter,
