"Helvetica Neue", sans-serif]Она с ногами заскочила на стол и, театрально расставив руки, громко объявила:
— А сейчас на нашей арене звезда цирка, наездница Водопьянова Елена и ее конь Булат! …Все вокруг в восторге, а я вся такая красивая, в платье темно-красного бархата… А на ножках прозрачные колготки с искоркой… Эх…
Ленка спрыгнула со стола и, рукавом своей кофточки размазав пыльные следы на его поверхности, со скромным видом вновь направилась к пальме, приговаривая твердо и упрямо:
— А золотошвейкой я все равно не буду. Не буду и все. Я лучше вообще из детского дома убегу.
Лунев посмотрел на часы, прикинул, что до следующего звонка он вполне еще может перекурить, и, замкнув дверь на ключ, поспешил в прохладную тень, в арку близ расположенного флигеля.
…Резкий кашель вспенил тягучую мокроту, и Сергей, согнувшись от острой боли, прижав руки к животу, выплюнул недокуренную сигарету.
— Больно, Господи. Больно-то как!
Словно подчиняясь древнему, до случая спящему инстинкту, Лунев неожиданно для себя задрал джемпер к подбородку и, рванув пуговицы на рубахе, прижался, притерся к прохладному старинному кирпичу пилястры. Темно-красный, клейменный, кое-где тронутый изумрудным мхом кирпич обжег прохладой обнаженный, изувеченный осколками мины живот, принося избавление от резкой и неожиданной боли.
Он ладонью вытер мокрые губы, выступившие на глазах слезы и поспешил на свой пост.
— Не дай Бог еще настоятель заметит, как я курить отходил. Уволит сразу же… Как пить дать уволит. А где я еще смогу работу найти, с моими-то нынешними бумагами?..
…Его небольшой отлучки никто не заметил, но все одно, хоть и короткий, но чрезвычайно болезненный приступ не прошел даром — настроение было испорчено окончательно. В голове все смешалось: и эта девчонка с ее дурацкой мечтой о цирке, и случайно подслушанный в военном еще госпитале разговор старого хирурга и медсестры, там еще, в Кабуле, и это жаркое, до чертиков надоевшее лето, и новый настоятель. И… Да что там говорить…
Сергей просмотрел с увеличением все, что высвечивалось на экране в его отсутствие и, не найдя ничего подозрительного, несколько успокоился. А ближе к концу дежурства успокоилась и боль, и Лунев в очередной раз мысленно посмеялся над собой:
— Это ж надо, как только прихватит, так сразу же: бросаю курить, бросаю курить… Фантазер, мать твою…
…Хромис-красавец, лениво шевеля грудными плавниками, не спеша поднимался из зарослей элодеи к барахтающемуся по поверхности воды рыжему таракану. Бульк, и изо рта рыбы, крупной, мордастой, украшенной смарагдо-синими блестками, выплыли коричнево-прозрачные крылышки проглоченного и уже пережеванного насекомого.
Сергей осмотрелся — больше тараканов что-то не было видно.
— Попрятались, суки… Словно чувствуют… — хохотнул он и направился курить на балкон.
Сквозь пыльные листья тополей, сквозь светло-лиловый вечер еле угадывались Воробьевы горы, сталинские дома из светлого кирпича, купол нового цирка.
Этажом ниже, из открытого окна, вперемежку с вязким запахом жареной рыбы и лука, доносился проникновенный мужской голос, необычайно фальшиво напевающий модную в последнее время песенку:
…«И рвутся душевные струны
В преддверье привычного бреда:
А если ты такой умный —
То что же ты такой бедный?»
Выдохнув дым и сплюнув в колодец двора, Лунев вернулся в квартиру, не сбрасывая с ног тапок, лег на диван и уперся взглядом в черно-белую, уже несколько порыжевшую фотографию, висевшую на стене в изголовье.
На фоне пустынных гор, монстра-вертолета, они в боевых камуфляжных костюмах. Они, это: он, лейтенант Лунев и его боевой командир и товарищ, капитан Иван Спицын… Теперь, правда, уже отец Иоанн.
…— Пей, Серега, пей. С крещеньем тебя…
Капитан Спицын, расхристанный, в темной от пота тельняшке, с остекленевшими пустыми глазами и слюнявыми влажно-яркими губами протянул Луневу под завязку полный стакан.
— Какое к … Какое к херам собачьим крещение!? Это не война. Это убийство. Узаконенное и поощряемое убийство.
Стакан в руке лейтенанта подрагивал, и капли водки звучно шлепали по утоптанному глиняному полу палатки.
— Нет, батенька, — осклабился командир борта, присаживаясь на крашенные зеленым патронные ящики. — Это война, и ты, Сережа Лунев, как кадровый офицер должен понимать, что приказы не обсуждаются. Они выполняются… Если ты, конечно, не горишь желанием поближе познакомиться с военной прокуратурой. Мы с тобой здесь, так сказать, словно на кусочке нашей Родины, и обязаны его, этот самый кусочек, охранять и выполнять все возможные военные операции и задачи, поставленные перед нами руководством. Так что заканчивай с этой Достоевщиной. Заканчивай. Пей водку, кури анашу. Хочешь девку — так и ее здесь достать можно. Одним словом, делай что хочешь, хоть всю ночь слезы лей по детишкам этим, сегодня тобою расстрелянным, но чтобы завтра утром ты был как огурчик, с твердым глазом и верной рукой. А другой ты мне и даром не нужен. А лучше всего ложись-ка ты, паря, спать… Что-то ты, Сережа, утомил меня нынче. Устал я от тебя и твоих душевных, никому не нужных самокопаний. Так что дуй отсюда… Пей и уходи.
— Нет, товарищ капитан. Не буду я пить. Нет, не буду! Ведь стоит мне хоть раз, хоть стакан этот проклятый в себя опрокинуть, как я, как совесть моя, тут же поймут, что вот оно, вот это самое простое средство, что с легкостью сможет заглушить и растоптать все, пусть малое, но человеческое, что осталось во мне после сегодняшнего вылета. И во что же я тогда превращусь, и чем же тогда я от вас, товарищ командир борта, буду отличаться? Да ничем! А стану я кем? Да точно таким же, как и вы, циником и хладнокровным убийцей. Профи. Приказы ваши я, товарищ капитан, выполнять, конечно, буду (присяга и все такое), но водку пить с вами вы мне, Иван Петрович, приказать не в силах.
Капитан закурил, посмотрел на Лунева слезящимися от дыма глазами, сплюнул презрительно ему под ноги тягучей слюной и, буркнув что-то нечленораздельное, вырвал из побелевших пальцев Сергея стакан и выпил его в один заход, просто как воду.
— Ну и хрен с тобой! Не пей… Один черт, через месяц, от силы два, ты, если жив будешь, конечно, совсем по-иному заговоришь. Блядью буду, если не так!
Он лег на жалобно скрипнувшую раскладушку и закрыл глаза. Через мгновенье всю его фигуру уже сотрясал утробный сытый храп.
Лунев вытер влажные от водки пальцы о рваную москитную сетку, свисающую с потолка, и, круто развернувшись через правое плечо, вышел под бездонное вечернее небо Афганистана.
2.
Над Новодевичьим монастырем, купола которого сфокусировали в себя последние багровые лучики заходящего солнца, над прудом, вымощенным блестящими лощеными круглыми листьями нимфей и заросшим по берегам кучерявым ивняком, поплыли тяжелые раскаты большого колокола. Звуки были какие-то скучные и плоские. Они даже и не пытаясь подняться над ближайшими
