Её длинные пальцы нежно касались клавиш рояля. Спокойно и легко. Медленно поднятыми вверх кистями её чудесных и ухоженных рук, на изгибы которых упирался его со всем вниманием взор.
Когда играла мисс Винчестер, мягкие, глубокие звуки окутывали всю комнату, и всё играло и замирало, а с прекращением всё затихало так, будто эти живые и на слух досягаемые ноты были необходимы, чтобы жить, как если бы нуждаться в кислороде, чтобы дышать.
Шестилетняя девочка, Шарлотта Винчестер, учившаяся у миссис О’Нильски урокам пианино по семь часов в сутки ежедневно и с перерывом в один только день, научилась не только играть, но и всему доступному, что знала и она: правилам этикета, манерам общения и поведения в обществе. Она приходилась ей двоюродной тётей по материнской линии и являлась ей чуть ли не самой матерью. Её мать была так благодарна за всё, что она сделала для её дочери, что вот уже каждое утро, видясь с ней, великодушно повторяла одно только слово: «Спасибо!» — на дню по сто раз, на протяжении вот уже всего времени.
Они жили в небольшом особняке, который достался по наследству её матери. В нём всегда пахло стерильной чистотой и старой нотной бумагой.
В скором времени в город пришла эпидемия тяжёлого гриппа, и мучительная болезнь, настигшая её мать, появилась, дескать, из ниоткуда, при которой она едва могла только двигаться. Задыхаясь, она была очень слаба, и обессиливание, и ломка внутри организма заставляли трещать каждую косточку в теле, которая так и просилась переломиться пополам. Поскольку её мать была больна вот уже достаточно долгое время и не могла никак поправиться из-за ослабленного иммунитета, всю ответственность и обязанности брала на себя её сестра, которая приходилась юной Шарлотте Винчестер тётей. К тому же и она сама, будучи ребёнком, училась и помогала чем только могла и что было в её силах.
Годы летели, и она, в конечном счёте, пройдя все этапы обучения и окончив всевозможные курсы, стала и сама передавать свой опыт и навыки.
Что касается мистера Миллигана, то он найдёт и узнает её только через пару лет, на одном из её концертов.
Мальчик с трудным детством, Дэн Миллиган, рос в минимальном достатке у матери и отца в одной христианской семье. Бедно, худо, но вырос. Он не жил с роскошью в особняках, как жила Шарлотта, не одевался по последней моде, не мог даже есть целыми днями. Но нужно отдать должное его родителям, которые вырастили из него потрясающего, воспитанного и просто хорошего человека.
Он не был единственным врачом в семье. Его младшая сестра, которая тоже училась на медицинском факультете и стажировалась у него, стала медсестрой. Его прадед и дед тоже были докторами, а точнее, работали в чуть другом направлении медицины. Они были хирургами-реаниматологами, но словно постоянно не жили, а выживали. И только через десяток лет, когда Дэн пошёл по тем же стопам, это стало настоящей традицией, и их тяжкий труд стал более оплачиваемым.
Его отец работал в магазине запчастей, продавая всё нужное для техники. Прибыль была не велика, и он, и его сестра, которая была младше его на пять, может быть, шесть лет, параллельно помогали родителям. Это была не только финансовая помощь (доходы со временем стали играть особенно большую роль в их жизни), но и любая физическая поддержка.
Д-р Миллиган, будучи врачом, спасал множество больных и беспомощных людей с опасными диагнозами, которые боролись за жизнь, — от детей до стариков. Его неограниченный профессионализм, волшебные руки и силы делали из него (по большому счёту и мнению всех в округе) настоящего героя.
1926 год, Окленд. Год, навсегда изменивший их.
Спустя два мучительно долгих и трудных года они наконец-таки встретились в одном оклендском театре, где и была она. Заметив друг друга боковым взглядом, они синхронно повернулись и, встретившись лицом к лицу у стойки гардероба, он промолвил:
— Добрый вечер, мисс… — В неловком моменте он замер на долю секунды.
— Винчестер! — добавила она.
— Простите мою грубость и глупость, мисс Винчестер!
Она слегка улыбнулась и продолжила:
— Это ничего! Мы случайно нигде не встречались?
Раздался писклявый и тревожный звонок в его ушах, и он переспросил:
— Простите?!
— Мы уже встречались? — с более высоким тоном повторила она.
И он пал в ступор. В его воспоминаниях мелькнула одна крайне редкая фигура. Он тотчас же вспомнил и быстро ответил ей с удивительным видом:
— Я... я вас припоминаю, мисс! Ваша матушка...
— Ах да! Вот так судьба! Простите, а как вас? — она, безумно вытаращив на него свои большие и зелёные глаза, перебила. — Вы тот самый врач! Я права? Ну, ещё раз: так как вас, мистер?
— Я Дэн! Дэн Миллиган! Очень приятно.
Его спокойная улыбка играла на лице.
— Рада знакомству! Вот что, мистер Миллиган! Я, по всей видимости, должна быть вам безмерно благодарна!
— Ну что вы, не стоит! Это моя работа! Как она?
— Она превосходна! Лучше просто не бывает! Спасибо!
— Что ж, я рад! И кстати, потрясающее выступление!
— О! Вам понравилось?
— Да! Безусловно! Это было грандиозно! Особенно композиция "Atonement"! Шикарно! Просто потрясающе! Вы превосходны!
— Благодарю вас, мистер Миллиган! Это один из моих лучших и любимых когда-либо мною придуманных вальсов!
— Ваша уникальность завораживает и заставляет меня восхищаться каждым сыгранным вами аккордом!
— Вот как?
— Да! Так.
Так они и провели целую уйму времени за разговорами, не отходя от стойки гардероба, общаясь и узнавая друг о друге так много. Но этого было так мало, что как будто бы они и не знали друг о друге ничего. Словно совершенно незнакомые люди.
Она показывала ему свой профессионализм, как нужно не просто уметь играть, чувствовать этот инструмент, эту всемирную и вечно живую классику, а он знакомил её с медициной, рассказывая ей, как не просто быть врачом, а спасать жизни ради самой жизни.
Он был младше её всего-то на два с половиной года, но эти два с половиной года сказывались на нём больше, чем на ней. Он даже не подозревал, что она скоро, очень скоро будет играть для него, спасая его самого этой музыкой жизни, в то время как он будет спасать других. Он не мог себе представить, что его умелые (с точечным, безошибочным опытом и достигнутым временем уровнем) руки и её музыка будут работать в одном темпе, как одинаково бьющиеся два сердца, без помех, без какого-либо ускорения и замедления, побеждая саму смерть.
Шарлотта была по-своему настоящей виртуозной и блестящей пианисткой, чья музыка и образ словно умели говорить и латать разбитые сердца, в особенности его. Её чистый, спокойный голос всегда разрезал напряжённую тишину, и звуки, издаваемые из-под рояля, всегда действовали не только на него, но и на тех, кто был в радиусе этого внимательного момента, как мгновенное лекарство.
Он был пропитан ею, созданным живым творением, и под её влиянием был сам настолько жив, что его силы, переполнявшие его, делали из людей по-настоящему живых, здоровых и счастливых, любивших жизнь только потому, что живы.
Их изменённые взгляды, менявшие их самих, делали из них не ходячих двуногих существ, а реалистичных и мотивированных на остаток их ценного времени торопливых человеческих душ.
Однако не всегда
