всё шло хорошо. Были случаи, когда он не мог ничего сделать. За это чувство сожаления грызло его изнутри, заставляя смотреть на беспомощных, ни в чём не повинных людей. Эта беспощадная несправедливость по отношению к ним была беспощадной и к нему, не давая никакого права на ошибку. Подавленное и угнетённое состояние выбивало его из колеи. Его руки тряслись, дыхание учащалось, и его мокрый и высокий лоб, на котором были крупные капли пота, был бледен, бледнее всего существующего на свете. Оцепеневшие пальцы, приступы паники и ступор, словно неподвижная гора, которую невозможно сдвинуть с места, — всё завладело им и, стало быть, начало управлять. Его мозг, подающий сигналы манипуляции над собственным телом, был вынужден сдаться. Всё казалось ему чем-то бесполезным для решения предпринять важнейшие действия. Его сломленное тело не слушало его, поступая самовольно. Он чувствовал себя настоящим похитителем чужих жизней. К счастью, он понял одну вещь в самое нужное ему время: не всегда выходит так, как хочешь ты. Эта непредсказуемая вещь, называемая жизнью, которую никто не способен контролировать. Бывает так, что всё рушится на глазах, и ты не в силах это предотвратить. Но бывает, что всё идёт к лучшему, не давая самому же себе и шанса сделать так, как хотел. Неважно, несчастные ли это случаи или нет, никто не застрахован от всего на свете.
Понимание, что никто не вечен, успокаивало его, и что его силы не могут оказывать полного влияния на человека, лишь только попытки, которые не всегда могут оправдываться. Плохое или хорошее, всё в скором времени исчезает.
На всё то принятие, на которое у него ушло не менее суток, было столько важным, сколько было и для неё. Помощь, оказанная Шарлоттой Винчестер, помогла ему открыть глаза на всю ту горечь, что сжирала его. Признак поддержки со стороны Шарлотты, значивший так много и говоривший так мало (что было и так ясно при одном только взгляде на неё), стал для него тем самым действенным средством воли, необходимым для преодоления. И каждый раз её виртуозная игра задавала ритм и успокаивала пульс. Её симфония, наполненная прелестной мелодией, звучала как единое целое.
Ритм, который она извлекала из-под клавиш рояля, идеально совпадал с биением сердца любого живущего человека и другого живого существа. И для него её музыка была не просто фоном, заглушающим приглушённые звуки, а настраивала чувства и концентрацию разума даже в критические моменты.
Каждый аккорд смывал усталость, а каждая мелодичная пауза давала время для единственно верного решения. Музыка творила настоящее спасение, соединяя искусство и медицину.
Её способность к гипнотизации за счёт мелодий была чем-то невероятным, будто она была создана специально для него, чтобы он мог продолжать, в то время как она — творить.
Всё созданное ею разрушало все грани невозможного и тем самым уничтожало любой хаос. Её музыка — не просто терапия для ушей и душ, а подталкивающая и управляющая часть самой игры, которая и делает человека человеком. Конечно, метод мистера Миллигана и мисс Винчестер был, можно сказать, не так хорош и эффективен, но, как показывает практика, в большей степени всегда приводил их к успешным результатам (может быть, на девяносто девять процентов из ста).
Она не просто была готова копировать всё созданное, но, придумывая собственное, делала так, что сама тишина не находила себе ни одного укромного местечка, лишь бы исчезнуть. Она оживляла воспоминания, смывала тяжесть прошлого, а он дарил людям новую, подлинную надежду.
В один из обычных вечеров, когда климат ухудшился, он стоял у окна так долго, что, пошевелившись, чуть не свалился с ног. Его надежда на то, что погода наладится, была ложной. Снаружи бушевала гроза, и капли дождя бились о стёкла, словно пытаясь пробиться сквозь них и разбить, заглушая то, что должно было произойти. Охвативший холод пробежал по его спине, и дрожью его руки покрылись мурашками, приподнимая волосы, будто наэлектризованные.
Буквально через несколько секунд, когда раздался звонок, он, отойдя от окна, резким движением сорвал трубку телефона, будто ждал его. Совсем незнакомый, с грустью в голосе, говорил так тихо и невнятно, что он даже не стал переспрашивать и понял, о ком и о чём может идти речь. Его тревожное предчувствие ещё больше усиливало волнение. Переместившись к квартирной парадной двери, словно телепортируясь, он выбежал на лестничную клетку, где под ногами обнаружил свёрток письма у почтового ящика, видимо, до конца не засунутый внутрь рукой почтальона. Он лежал так небрежно, точно мусор. Поняв это, он тотчас забыл, куда направлялся, и стал читать.
«Дорогой мистер Миллиган, — пишет мама Шарлотты, — Шарлотты отныне нет! О, Господи, я не могу поверить в это, я не нахожу себе места, я не знаю, как мне теперь быть! Моя милая девочка! Что теперь будет? Однако я делюсь с вами этим известием, потому что должна и знаю, как она была вам дорога. И мне известно, что вы друг к другу чувствовали. Я пишу, чтобы поблагодарить вас за всё, что вы сделали для нас, в особенности для меня, и я не могла вас не предупредить об этом весьма страшном горе. Мне очень тяжело писать, но я обязана вам передать её последнее слово. Я не нашла его значения, но, быть может, вы разберёте?
Перед тем как её не стало, она была в сознании и сказала, что во что бы то ни стало я должна буду вас известить, и словом этим было — «Atonement!»»
Он рухнул на колени.
Простояв с минуту, с неохотой поверив в это, он в ужасе вбежал по лестнице вверх и вошёл в дверь квартиры. На том же месте, где поднял этот конверт с письмом, остались лишь мокрые следы пятен его непринятых и горьких слёз.
Его осенило. Он точечно понял это слово. Затем, недолго ни о чем не думая, стало быть, начал искать ручку и лист бумаги, чтобы написать ее матери и узнать причину. Как вдруг, своей поспешностью все напутал и, бросив все, рванул к ним.
Добежав до трамвайной остановки, сел и, спустя некоторое недолгое время, вышел. Он прошел еще несколько сотен метров и, пройдя по мостику, который переправлял на ту сторону и где протекал небольшой ручей, остановился у самого особняка. Он сильным нажатием пальца зажимал звонок, но никто не открывал. Затем, ломившись, долбил всеми руками и ногами по двери, чтобы хоть кто-то мог услышать, но, увы, все та же гробовая тишина. Пустота. Ни ее матери, ни миссис О’Нильски, а теперь, судя по всему, ни ее. Он пробыл у двери целых шесть долгих, как вечность, часов, и, сидевший спиной к ней, ничего не мог расслышать внутри.
В отчаянии и с потерей контроля он запутался на знакомых ему улицах, когда стал возвращаться назад.
— Она когда-то так назвала свою мелодию, — впадал он в догадки, — и называла ее одной из лучших. Наверняка ее мама не была в курсе ею придуманного, что даже не знала названий ее музыки! Но винить ее было бы неправильно, так же как и то, что я не смогу это принять.
Прошла почти неделя, но с ним так больше никто и не связывался. Никаких новостей о причине. Более того, никакой информации о ней самой.
Его глаза были потухшими. Он пытался поверить. Он думал, что, может быть, это письмо было адресовано не ему, что, вероятно, кто-то мог ошибиться, или, что хуже, она могла солгать! Но зачем это ей? К тому же, прямое обращение к нему и её имя подтверждали, что письмо было подлинным. Оно было действительно самым подлинным из всех подлинных писем на всём белом свете.
Со временем он стал ещё больше раздумывать, и вполне возможно, если это так, то всё уже состоялось и без него.
Только подумать, скольких людей он вернул к жизни? Но не сумел помочь ей! Сколько раз ему говорили спасибо? Но в итоге его будто огородили! Во всё это было очень трудно поверить, однако это чистая правда, когда все стали говорить об этом. Изо всех источников информации доносились новости. Об этом говорил каждый прохожий. Газеты, и те писали. Она стала знаменитой, но причин этой странной тайны так никто и не знал.
«Ушедшая вместе с последним румянцем на её бледных щеках, с таким тяжёлым выдохом и промелькнувшей улыбкой, промолвившая только одно слово — atonement!» Все. Так говорили все. Абсолютно каждый.
Пролетевшие полгода, словно вчера, показали ему, как быстро всё изменилось. Явно не ожидая уже ничего лучшего, он уселся на кровать с чашкой остывшего утреннего кофе, пристально глядя на её инструмент, будто всматриваясь в неё саму. В комнате, пропитанной её запахом и чуть падающим от окна пыльным светом, посреди которой стоял её старинный рояль.
Подойдя к нему медленным и тихим шагом, он остановился в метре от него. Простояв на своём месте с минуту, где всегда и стоял он, когда она играла, задумчиво поглаживая крышку, покрытую толстым слоем пыли, он занял её место.
Не успела до конца приоткрыться эта закрытая штука, которая служила, вероятно, защитой клавиш, как его пальцы злостно взлетели над клавиатурой с
