безумной, нечеловеческой лёгкостью. Он слегка прикрыл глаза, потом приоткрыл, сузив их. Но сухие и бессонные глаза за одно только мгновение покрылись сверкающими капельками солёных и горьких слёз. И, исполняя что-то неуклюжее и закрыв свои мокрые глаза, он рисовал в уме очертание её лица и необычайный образ.
Она показалась ему совсем хрупкой, почти прозрачной в тусклом солнечном и пыльном свете. Он играл ещё долго, и время уже для него ничего не значило. Он был вне осознания, сколько прошло, лишь продолжая играть.
Позже и его пальцы стали мокрыми и скользкими, что он стал промахиваться по клавишам рояля и ещё с большей нелепой неудачей пытаться повторить её меланхоличную мелодию «Весь мир узнает». Он медленно шевелил губами, проговаривая слова, словно читал молитву. Раньше он мог только слышать, теперь же все совсем по-другому. Он стал этим пианистом, и играя только для нее с пришедшим к нему осознанием, понимал, что она больше не услышит, и никто и никогда больше не будет способен расслышать.
