опустилась на лавку и запричитала по сыну. Маленький Миша не понял, почему плачут мама и бабушка, и стал дёргать их за одежду и готов был разреветься сам.
Женщины немного успокоились и решили вскрыть конверт: «При освобождении Польши… в направлении города Острув Мазовецки… 24 августа 1944 года… ваш муж… красноармеец… смертью храбрых…»
Опять слёзы, Поля прижимала к себе трёхлетнего сына.
— Вот говорила тебе, — упрекала свекровь сноху, — не надо было Мишку Мишкой называть. Вот мой сыночек и ушёл, а вместо себя его оставил.
— А как его ещё назвать? Он на Михаила родился.
— Ты — комсомолка, могла бы и не соблюдать. Других имён что ли не было?
— Но это же ваш внук, мама.
— Внук! Жена найдёт другого мужа, а мать сыночка никогда. Выйдешь замуж за кого-то другого, и нет у меня внука.
— Да что вы такое говорите, мама?
Война грохотала далеко на западе, потом и с юга зашла, но здешний край не затронула. Фронту не только боеприпасы да оружие требовалось, но и хлеб, подсолнечное масло, мясо, а махорка, может быть, даже больше всего. Всё это легло на женские плечи, а вместо мужиков приходили похоронки. А женщины пахали на фронт и на себя, рыдали от усталости и безысходности и снова пахали.
Плач не плач, а личное хозяйство не бросишь: сад, огород, скотина. А как без коровы? Детей не поднять. Как говорится, пусти бабу в рай, она и корову за собой потащит. Корова — кормилица, а сколько ей сена надо. Михаил в 1941-м на фронт ушёл, всё ждали, надеялись, что война закончится, придёт Миша, и им легче будет. Теперь надеяться не на кого, только на себя. Помогали друг другу, и колхоз выручал, да мужики увечные, что вернулись с войны, тоже помогали как могли, не бесплатно, конечно, за бутылку самогона, водку-то где взять?
Вон Вовка Лапин всем помогал и на тракторе, и на лошадях, косил, пахал, всё делал и пил безбожно. Это и понятно, ранение у него было уж больно срамное. Бабы его жалели, да бабья жалость нужна была Вовке, как зайцу махорка.
Осенью 1943-го года, после освобождения Киева, лейтенанту Лапину Владимиру Ивановичу присвоили очередное звание. И он, старший лейтенант, вышел из комендатуры при погонах, во всём новом. И тут воздушный налёт. Ну не хотелось Вовке во всём новом шлёпаться в осеннюю грязь, и он аккуратно встал на четвереньки, на локоточки и коленки. Осколок от немецкой бомбы пролетел строго между Вовкиных ног, срезав как бритвой всё мужское достоинство и более ничего не задев. В санитарном поезде старший лейтенант капризничал, как маленький мальчик, изводя медицинский персонал, а потом на медкомиссии Вовка в ногах валялся, умоляя отправить его на фронт, где он обещал героически погибнуть за Советскую родину и товарища Сталина. Но медкомиссия была неумолима и беспощадна, Владимира Лапина комиссовали.
Шли дни, Красная армия двигалась к Берлину, горе в семье Забелиных притупилось. И вот долгожданная Победа. Председатель колхоза в честь победы и окончания посевной решил устроить для односельчан праздник. На площади у храма и сельсовета поставили столы, вытянув их в один длинный стол. На столы принесли кто что мог, май — голодный месяц: старые запасы на исходе, а новых ещё нет. Правление колхоза от себя купило бочку сельди и ящик водки.
Чинно пили за Победу, за возвращение мужиков, за новый, уже мирного времени, урожай. Потом — гармошка, частушки, танцы.
Ольга Забелина ушла пораньше, увела Мишу, а Поле сказала, чтобы осталась, малость развеялась. А что? Весело, гармошка играет, за Полей весь вечер увивался Юрка Балобанов. Юрка — инвалид, но, считай, целый, только кисти правой руки не хватает. На фронте у его ног упала немецкая граната. Юрка знал, что она долго не взрывается, целых восемь секунд. Схватил он гранату, чтобы выкинуть её назад, да, видно, немец, что кинул гранату, опытный попался: подождал пару секунд и лишь потом бросил. Успел Юрка только руку назад отвести, граната и взорвалась, оторвала ему кисть, чудом не убив, а только так, осколками посекла малость.
Юрка навязался проводить Полю.
— Зачем я тебе, Юр? Ты на три года меня младше, сын у меня. Тебе девок не хватает?
— Ты мне нравишься, Поля, — игриво сказал Юрка.
— Что там нравиться…
Но Юрий продолжил игривый разговор, и это как-то настораживало Полю. Соловьи вокруг надрывались, ночь тёплая, ласковая расслабляла.
Юрка неожиданно полез целоваться. Прижал культёй к себе, левой рукой стал шарить по груди, попытался залезть под юбку.
— Ты что, сдурел, Юрка? — оттолкнула его от себя Поля. — Что на тебя нашло?
— Сколько у тебя мужика не было?
— Сколько надо! У меня муж есть.
— Был.
— Нет, есть.
— Что ты ломаешься, Поля? Фронтовика уважить не хочешь, от тебя что, убудет?
Юрка опять полез к ней.
— Другую найди, Юрка, она тебя уважит, а я мужа жду. А ну пусти!
— А как не пущу?
— Отпусти! — в голосе Поли послышались нотки злости и отчаянья.
И тут Юрка получил сильный удар в морду. Парень отпустил Полю, упал, проехался по траве и врезался головой в плетень.
Юрка схватился за голову, вскочил на ноги, собираясь расправиться с обидчиком. Перед ним стоял, пьяно ухмыляясь, Вовка Лапин.
— А, гад, завидки берут? — взревел Юрка. — Сам не можешь и другим мешаешь?
Вовка молча ударил правой ногой между ног Юрки. Парень согнулся и повалился в траву.
— Ещё раз такое увижу, и ты не сможешь, — пригрозил Вовка, — пойдём, Поля, — сказал он и галантно предложил женщине правую руку, согнутую в локте.
Поля инстинктивно ухватилась за неё и позволила себя вести, на ходу оглянулась и посмотрела на катающегося от боли по траве Юрку.
— Ему ещё долго отходить, — сказал Лапин, — не будем мешать.
Какое-то время шли молча, потом Поля прервала молчание:
— Вот что ему надо было? Он считает меня такой доступной? Других баб, что ли, нет?
— Изголодались люди по ласке, — неопределённо сказал Лапин.
— А я здесь при чём? У меня муж есть.
— Вам же похоронка пришла.
— Ну и что? Пришла, а Миша жив. А ты бы, Володь, прекратил бы пить, — Поля перевела разговор на другую тему.
— А что мне делать?
— Взять себя в руки. Сломался ты, Володя, мужиком перестал быть.
— Я бриться перестал, тяжело быть мерином среди кобыл. Тебе легко говорить, Поля.
— Ты думаешь, мне легко? Ты думаешь, я по ночам в подушку не реву?
— Так Юрка набивался тебе в этом помочь.
— Я что, гулящая, шалашовка какая-то? — глаза Поли горели гневом. — Одному позволишь, вскоре у избы очередь стоять будет. Это ты так обо мне думаешь?
— Нет, это я так, к слову пришлось.
— К слову пришлось? А ты сам? — Поля сощурила глаза. — Руки есть, ноги есть, голова тоже, а значит, можешь быть полезен стране. Ты же комсомолец. Почему на фронт после ранения не пошёл?
— Так комиссовали же меня.
— Так пошёл бы добровольцем. Раз отказали, два отказали, на третий бы взяли. Чем твоё ранение мешает бить фашистов? Теперь что ж — война кончилась, можно и пить, горе своё заливать.
— Ты что же, Поля, меня трусом считаешь?
— Нет, а только победил тебя фашист.
— Ну это мы ещё посмотрим. Ладно, пришли мы. Прощевайте, Пелагея Матвеевна.
— До свидания, Володя, и спасибо тебе.
Свекровь ещё не спала.
— Как погуляли? — спросила она сноху.
— Хорошо. Когда расходились, Юрка Балобанов провожать увязался, приставать начал.
— А ты?
— Мне зачем это надо? Стала отбиваться, Вовка Лапин помог, отбилась.
— Может быть, зря? Ты баба молодая…
— У меня муж есть, — оборвала Поля свекровь.
Ольга Петровна покосилась на красный угол. Из-под иконы Николая Угодника выглядывает белая полоска проклятого конверта.
— Господи, хоть бы сбылись твои слова, Полюшка. Мне тоже иногда кажется, что Мишенька жив.
— Жив он, вернётся, — уверенно сказала Поля.
В июне Вовка Лапин на конной косилке помог Забелиным с покосом. Скосили, заскирдовали. А в начале июля радостный Вовка бегал по селу, прощался. Оказывается, что он ещё в мае пошёл в военкомат и там потребовал направить его в армию. И вот повестка.
Забелины изготовляли кизяки в специальном устройстве, то есть перемешивали навоз с соломой, накладывали его в форму, прессовали и получали длинные кирпичики. Их складывали в пирамиду сохнуть, дни стояли жаркие, и Забелины надеялись, что кизяк основательно высохнет. В лесостепном краю с дровами худо, поэтому для топлива использовали всё, что можно: и сухие стебли подсолнуха, и, даже, шелуху от семечек. А кизяк — самое лучшее топливо, он горит жарче дров.
Лапин принялся помогать, хотя работа-то не тяжёлая, раньше её старики делали.
— Ну, и с кем война опять? — спросила Ольга Петровна.
— С Японией должно быть, — беспечно ответил Вовка. — Меня в морскую пехоту приписали. На Дальнем Востоке моря-то, а на Чёрном и Балтийском мы всех врагов побили.
— По радио не объявляли, что с Японией война-то будет.
— Объявят ещё, тёть Оль.
— Даже не знаю, что тебе и пожелать. Нехорошо самому смерть искать.
— А я и не ищу, а на войне уж как получится.
— Как же — не ищешь. Вернёшься — иди в монахи. Сейчас, говорят, монастыри открывают, у них безбрачие, будешь такой же, как и они.
— Такой же, да не такой, — вздохнул Вовка, — что я в монастыре делать буду?
— Монахи чего-то делают, Святым Духом сыт не будешь. Молиться будешь за нас грешных.
— Это верить надо, тёть Оль, чтобы молиться, а я не верю. Поль, можно тебя на минутку.
Они отошли в сторону.
— Ты мне нравилась когда-то, Поля, и сейчас нравишься, а ты всё на Мишку смотрела. Ты вспоминай меня хоть иногда. Ладно?
— Володь, возвращайся, — попросила Поля. — Многие же живут без семьи, без детей и ничего. Ты же нужен отцу, матери, брату, сёстрам…
Поля говорила и видела, что Вовка не слушает, он там далеко на неизвестном фронте ещё не начавшейся войны и мечтает о героической гибели.
— Возвращайся, Володя.
— Зачем? Так будешь помнить?
— Буду, но ты возвращайся. Ты тут нужен, любой.
— Ладно, прощай, Поля. Тётя Оля, пошёл я, ещё многих обежать надо, прощайте.
— Лучше до свидания, — сказала Ольга Петровна.
— Ладно, ладно, как получится.
В конце августа, вечером, Поля как раз шла со скотного двора, несла ведро с парным молоком. Она вошла в сени, а в это время с другой стороны сеней, с улицы открылась дверь и вошёл солдат в чужой форме. Поля поставила ведро с молоком и грозно спросила:
— Ты кто такой? Чего надо?
— Поля, это я.
— Мишка!
И Поля бросилась на шею мужу. А через минуту к ней присоединилась и Ольга Петровна. Маленький Миша прыгал вокруг взрослых, не понимая, что это за дядя и почему плачут мама и бабушка.
Переодетый в домашнее и умытый Михаил Забелин сидел в красном углу и ел перловую кашу на молоке с подсолнечным маслом.
— Бронебойка, — сказал он, имея в виду кашу, — как она всем надоела на фронте, а я ел и думал, не с наших ли краёв она, не через ваши ли руки она прошла? Да ещё с постным маслом, тоже ведь, может быть, наше масло.
— Может и наше, — согласилась Ольга Петровна, — ячмень-то злак неприхотливый, он хорошо родится, да и подсолнух тоже.
Михаил доел кашу, запил её молоком, свернул самокрутку из махорки, закурил и стал рассказывать.
— Это оно всё верно, под этим самым городом Остув Мазовецки бой был. Меня что-то толкнуло в спину, очнулся я только ночью. Тишина, звёзды в небе горят, голова гудит. Контузия. Встал я, а куда идти не знаю. Куда-то пошёл, а оказалось не туда.
— Как это не туда?
— А так. Пришёл на польский хутор, а там польские
