Я стоял у школьных ворот и чувствовал себя так, будто вчера только закончился девятый класс. Когда ждёшь — время тянется. Когда не ждёшь — проносится мимо. А прошло два с половиной месяца.
Лето пролетело как один день.
Началось оно вообще с анекдота: мы с Витьком и Коляном устроились подработать на съёмках фильма в крепости. Три дня красили из пульверизаторов жухлую траву в радикально зелёный цвет. Ходили сами как зелёные кузнечики, три дня отмывались. Зато заработали.
А потом мы поехали на море. Рыбалка сорвалась из-за погоды. Сварили суп из тушёнки — Витька сказал, что это походная классика. А Колян случайно плеснул туда сгущёнки. Есть можно было, но странно.
Ночью я лежал на спине и смотрел на звёзды. Витька уже храпел, Колян ворочался. И вдруг я подумал о Галочке. Она на всё лето уехала к бабушке в Эстонию. Варька по секрету сболтнула, что у Гали эстонские корни и даже шведы в родне. Теперь понятно, почему она говорит совсем по-другому, неторопливо, взвешивая каждое слово.
Я смотрел на небо и думал: интересно, она там, в Пярну, тоже сейчас смотрит на небо, видит ли она то же, что и я?
А утром всё завертелось снова.
— Ты чего застыл?
Из-за угла появился Колян с портфелем, который еле застёгивался.
— Что он у тебя, полон знаний или опять Стругацкие?
— Брэдбери, — важно ответил он. — Надо готовиться к будущему. Галочку видел?
— Нет ещё.
— Я видел. Загорелая.
— Пошли, — сказал Колян.
Девятый класс кончился. Начался десятый.
Я шагнул вперёд с мыслью, что самое интересное в моей жизни ещё впереди.
В классе всё было знакомым и чужим одновременно. Пахло свежей краской и мастикой — этот резкий школьный запах каждый год обещал новую жизнь, которая к октябрю обычно превращалась в рутину.
Парты блестели так, что в них можно было увидеть своё отражение. Но это если смотреть сверху. А если приглядеться под углом, сквозь слои свежей эмали проступали «шрамы» прошлых поколений. У самого края своей парты я нащупал знакомые борозды: глубоко вырезанное, вечное «СКОРО ЛЕТО». А чуть левее — чья-то старая драма: «МАШКА +», а дальше густой слой краски, заливший имя того, кто Машку то ли разлюбил, то ли предал.
Галочка вошла вместе с Варькой. Остановилась в дверях, оглядела класс и пошла между рядами — не к своим прежним местам, а ближе к нам, в соседний ряд.
Я замер. Теперь, если бы захотел, я мог бы дотянуться до неё рукой. (Ишь, размечтался). Галочка села, достала тетрадь, поправила волосы за ухом.
— Привет, Гарри, — сказала она спокойно.
— Привет. Ты хорошо загорела. В Эстонии, говорят, мало солнца?
— Как видишь, это заблуждение.
Она повернулась к окну. Стёкла за лето вымыли — они казались невидимыми.
Я хотел ещё что-то сказать, но Галочка уже открыла тетрадь.
Колян толкнул меня локтем:
— Что?
— Ничего, — ответил он. — Просто… ничего.
Дверь открылась. Вошла Елена Валерьевна.
Русский она у нас вела и раньше, но сегодня выглядела иначе — строже. Положила журнал на стол, оглядела класс и кивнула, будто пересчитала нас заново.
— Ну что, — сказала она. — С началом учебного года. И чтобы сразу без неожиданностей: с этого года я ваш классный руководитель.
Класс загудел.
— Всё, — прошептал Колян. — Теперь будем жить по правилам.
Я смотрел на Елену Валерьевну и вдруг подумал, что это правильно. Нужен кто-то, кто будет держать нас в куче.
Галочка быстро освоилась в классе, но держалась со всеми на расстоянии. Только с Варькой дружила. Не заносилась — просто было понятно: близко не подпускает.
Витька две недели носил ей яблоки. Она брала, благодарила — и тут же отдавала Варьке. На третьей неделе Витька махнул рукой.
Лёшка из параллельного однажды попытался обнять её за плечи в коридоре — так, по-дружески, как со всеми. Он уже почти коснулся...
Она не отшатнулась. Просто подняла обе руки — ладонями наружу, словно между ними и Лёшкой вдруг возникла невидимая стена. Потом лёгким движением пальцев будто стряхнула что-то в его сторону. Этот жест означал одно короткое слово: «Брысь».
Лёшка замер, потом убрал руки. Вид у него был такой, будто обжёгся. Больше никто не пытался.
Девчонки шептались: «Смотри, фараонша идёт».
Галочка проходила мимо — прямая спина, подбородок чуть приподнят. Профиль и правда был какой-то особенный. Строгий. Египетский, что ли.
Колян фыркнул мне в ухо: «Завидуют».
— Угу, — сказал я.
Со мной у неё были те же ровные отношения, что и со всеми. Привет — привет. Шутка — ответ. Ничего особенного. И никакого «чуда» не случилось.
У нас появился новый учитель. Физик — Филипп Иванович. Мы сразу окрестили его Филиппком. Невысокий, подслеповатый, носил очки в тонкой оправе и любил придираться по мелочам.
Больше всех он придирался к Галочке. То пишет мелко. То доску вытерла «не так». То отвечает тихо.
Я сидел и злился. Молча. Но так, что Колян однажды спросил: «Ты чего кипишь?»
— Да так, — ответил я.
— Понятно, — сказал он и ухмыльнулся.
Однажды Галочка отвечала ему у доски. Она отвечала правильно, но тихо и смотрела в окно, за которым ветер гонял по школьному двору первые жёлтые листья.
Филиппок поморщился: «Всех ли ворон пересчитала?»
Класс замер. Я посмотрел на Галочку. На фоне окна она сама казалась какой-то хрупкой и ранимой.
— Нет. Одна осталась, — глядя ему в глаза, всё так же неторопливо, дерзко ответила она.
Тишина была такая, что слышно было, как Витька на задней парте перестал дышать. Филиппок покраснел. Открыл рот. Закрыл. Потом резко сказал: «Садись. Три».
Галочка вернулась на место. Лицо спокойное. Только руки чуть дрожали, когда она открывала дневник. Я смотрел на её руки и поднял свою руку.
Филиппок посмотрел на меня с удивлением: «Да?»
— Можно вопрос? — спросил я.
— Ну? — переспросил Филиппок.
— Даже если ворона одна осталась, — сказал я, стараясь говорить ровно, — задача-то решена правильно. За что тройка?
Колян зашипел мне в ухо: «Ты что творишь?!»
Филиппок прищурился. Посмотрел на меня долго. Потом медленно произнёс: «Остроумно. Четыре тебе за остроумие. По физике. В журнал».
— Спасибо, — сказал я. — Очень справедливо. Но моим тройкам это не поможет.
Филиппок возмущённо хлопнул журналом по столу и вышел из класса раньше звонка.
Класс взорвался: «Юг, ты герой!» — «Ты видел его лицо?!»
Колян похлопал меня по плечу: «Ну ты и даёшь. Точно вернулся. Стал такой, как раньше».
Я посмотрел на Галочку. Она смотрела на меня — серьёзно, внимательно, не улыбаясь. Потом встала, подошла и тихо сказала: «Спасибо. Не надо было, но… спасибо».
Я хотел ответить что-то умное, но получилось только: «Да ладно».
Она кивнула и вернулась на место. Колян фыркнул: «"Да ладно". Красноречие — твоё всё».
Колян догнал меня у поворота: «Слушай, а ты в курсе, что теперь Филиппок тебя доконает?»
— В курсе, — сказал я.
Он посмотрел на меня, покачал головой, и мы пошли дальше. Листья шуршали под ногами, а в голове всё ещё звучало Галочкино тихое «спасибо». Десятый класс только начался, но для меня уже всё было по-другому.
