Предисловие: (Из цикла "Стихи Страны Заснеженных Равнин")
Тирамису Нахари сидел на большом плоском камне и задумчиво чертил прутиком на песке. Он уже, который день не мог привести в порядок мысли и чувства. Он ощущал в груди пламя жара и не хотел признаваться себе, что это была обыкновенная обида. Странное и глупое мальчишеское чувство недостойное зрелого мужа. Он, глубоко вдохнув, снова склонился над дорожкой щедро посыпанной крупнозернистым коралловым песком, ведущей из сада к его новому дому. Рука сама вывела иероглиф «тоуаку» - недоумение. Воровато оглянувшись по сторонам, словно нашкодивший мальчишка, он с излишней поспешностью, провёл босой ногой по песку, стирая написанное. Кто бы смог это прочитать, и кто бы мог правильно истолковать то, что творилось сейчас в душе воина и поэта? Никто… Возможно садовник? Или эта хитрая красивая лисичка Ёку Кицунэ?
Он не спеша встал, и прошёлся по дорожке, что извилисто выгибаясь, шла среди камней в большой сад. Зернистый песок был светлым, почти белым. Его специально привезли из Канкоку*, с острова Сайшюто**, по прямому распоряжению госпожи Анури-сан. Белый и такой крупный коралловый песок был только там. Удивительно, что он был такой зернистый. Торговцы, ходившие в южные моря говорили и коралловых песках изумительной белизны, но они были мелкие как рисовая мука. И только на Сайшюто он был таким крупным. Им можно было украсить садовую дорожку, не опасаясь, что тот расползётся по сторонам и разнесётся во все стороны ветрами и ногами прошедшими здесь. Тирамису Нахари шёл и чувствовал лёгкие уколы кожей нагих ступней. Он печально улыбнулся, чуть расправляя просторное домашнее кимоно. Мелкие уколы красивого песка, словно горькое послевкусие его награды. Непонятной награды… Он остановился, чуть расправив плечи, глядя на ветви большой плакучей ивы, раскинувшей свои ветви на берегу ручейка. Её длинные побеги, спускаясь до земли, словно бы образовывали тенистую беседку, а дорожка усыпанная белым песком шла вокруг неё. Здесь тропинка кончалась. Можно было обойти иву, и через сад опять вернуться в дом.
Он раздвинул ветки ивы. Действительно, как будто маленькая тенистая беседка. В таком месте хорошо делать «сэппуку» ранним утром. Он опять грустно улыбнулся. «Настоящий самурай всегда знает, когда надо отложить катану и взять вакидзаши»… так гласило древнее изречение. Путь воина включал в себя не только умение правильно жить и воинствовать… Умение вовремя и правильно уйти их жизни – «взять вакидзаши», то есть короткий меч, которым самурай раскрывал себе «хару», освобождая душу. Но такой щедрый подарок не предполагал уход из жизни. Дело как будто было в другом.
Тирамису медленно обошёл иву, глядя себе под ноги. Он сам всегда добавлял, что самурай должен знать не только время, когда взять вакидзаши, но и когда, отложив мечи, вместо них, взять бумагу, кисть и тушь, и выразить состояние внутреннего мира возвышенным словом. Он поднял свой взгляд, на маленький белый комок, мелькнувший среди листвы и закачавшийся на ветке ивы. Это была крохотная «сима-энага»*** миниатюрная длиннохвостая птаха. Словно кусочек снега, забывшего растаять, здесь, посреди тёплого лета. Знаменитый самурай замер на миг, и с губ слетело стихотворение, в котором отразилось его недоумение.
Ах, птицы лета, зачем же,
Вместо тёплого юга,
Избрать вы
Решили
Холодные севера скалы?
Так необычен внутренний.
Вид мой
Подобный
Зелёному персику летом,
Упавшему в снег.
Всё было неестественно и неправильно. Как южные птицы на зимнем севере. Вместо заслуженной награды он получил ссылку. Да, ссылка выглядела именно как награда, но это была именно ссылка. После его возвращения из Наруто, Анури-сан приняла его публично, но сдержанно. Выслушав его отчёт о том, как он разобрался с шайкой Ватихари Хаватай****, госпожа Анури-сан прилюдно объявила, что жалует ему небольшую красивую усадьбу «Сидария-наги», то есть, «Плакучая Ива», в награду за верную службу. Тирамису Нахари благодарно склонился перед госпожой, а присутствующие охранники и служанки принялись хором поздравлять самурая. Всё выглядело как награда, но городишко Амагасаки, где было поместье, находился в пяти с половиной ри от Кобэ, а госпожа Анури-сан была вежлива, но отстранённо-холодна, как и следует вести себя сановитой помещице при слугах и вассалах. Это было правильно на публике. Но личной аудиенции так и не последовало. Анури-сан не захотела даже говорить с ним наедине, не то что, «переплести ноги». А вручение купчей и слова о том, что он должен как можно скорее оценить красоту своего нового жилья, на самом деле были прямым указанием отбыть туда и не показываться более в её доме. Во всяком случае, до особого, на то, распоряжения. Тирамису Нахари искушённый в уловках и полунамёках этот посыл понял правильно, тут ошибки не было. Но почему? Откуда такая немилость?
Древняя мудрость гласила: «всё, что нужно мудрецу для понимания, давно находится у него перед глазами». Итак, Тирамису, видимо что-то упустил из вида, что решение госпожи, привело его в такое недоумение. Но что? Он неторопливо обошёл вокруг ивы ещё раз. Стоит признать, что сад был действительно красив. Сразу за белой тропинкой росли часто посаженные сакуры, создавая тень и иллюзию закрытости от остального пространства. Сейчас они стояли просто зелёные, как обычные деревья, но весной они будут обрамлять большую иву широким бело-розовым кольцом. Далее широко простирались персиковые деревья, сливы и груши. За ними, близ небольшого пруда, который питал своими водами ручеёк, затем впадавший в реку Йодо, была отдельно выкопана тихая заводь, где лениво шевелили хвостами толстые карпы. За прудом высились ассиметрично установленные высокие куски скального гранита, перевитые плющом и багульником, скрывая за собой обширный огород и большой птичник. Да, и дом, и сад был красив. Он знал, что госпожа Анури-сан купила это поместье ещё за две луны до его поездки в Наруто, где он – Тирамису Нахари – так быстро и ловко разобрался с ронином Насуру Накаку, этим разбойником, вздумавшем было забрать тамошние рыболовные промыслы и производство фарфора, принадлежавшие госпоже Анури…
Это он помнил, но совершенно не отнёс на свой счёт. Неужели госпожа уже тогда хотела отдать его Тирамису Нахари? Или было что-то ещё?
Тирамису зашёл под тенистый навес ивовых ветвей и вдруг в глубине полумрака увидел маленький стол и запотевший кувшин с чем-то холодным внутри. Он заметил капельки росы на голубом фарфоре. Что это? Этого здесь не было, когда он заглядывал сюда в первый раз. Кто-то тихо поставил стол с кувшином, пока он обходил иву вокруг, хрустя крупнозернистым белым песком? Что ж, в такую жару прилично утомлённому скорбью воину, скрыться в желанной тени и отведать прохладного напитка. Он, улыбнувшись, подошёл ближе и сел на кем-то заботливо постеленную циновку. Впрочем, эта тайна была из числа тех, когда спрашивают, почему же днём светло, а ночью наступает темнота. То есть, тайны тут не было вовсе. Ёку Кицунэ, проворная лисичка, конечно, же, успела угадать его желание зайти сюда и отдохнуть в жару под этими тенистыми сводами ветвей Сидария-наги.
Он, улыбнулся опять, когда увидел, что пиала стоит наполненная. Самурай взял её и поднёс к губам. Тонкий терпкий аромат дикой сливы из Ханкоку, защекотал его обоняние. Слива-умэ. Как это называют сами корейцы?.. Он нахмурился, вспоминая слово. Мэщиль? Точно – «мэщиль». Этим во время ночных свиданий поила его госпожа Анури-сан. Но как это понять теперь?
Значит не надо скорбеть и досадовать. Тут, явно, кроется что-то ещё. Всё, что нужно мудрецу, давно находится перед его глазами. И Тирамису Нахари, осушив пиалу до дна, смежил очи, уносясь разумом в недалёкое прошлое. Древняя мудрость гласила: «чтобы увидеть ясно, сначала нужно закрыть глаза».
Терпкий вкус сливы-умэ на губах сразу же перенёс его в те последние ночи, перед отъездом в Наруто. Госпожа была необычайно ласкова и игрива. Тирамису невольно улыбнулся, вспоминая. О чём же они говорили? Да, Анури-сан, смеясь, всё выспрашивала, кто из её служанок, на его взгляд самая красивая. Он вспомнил, как отшучивался, говоря, что с госпожой Анури никто не сравнится. Она, хитро щурясь, закусывала губу, словно бы с сомнением принимая его ответ, и они вновь сплетались, словно лоза плюща и молодой побег бамбука. Потом она поила его сливовым компотом, щекотала и выспрашивала снова. Тирамису больше всего нравилась, конечно, Ёку Кицунэ, но сказать об этом вслух он и не думал. А та была хороша статью, стройна телом и красива лицом. Богатые чёрные волосы всегда были убраны назад, а две пряди по краям, словно бы выбившиеся невзначай, струились с висков, обрамляя красивое тонкое лицо. Настоящее имя было Ёку Милаши, но её не зря прозвали «Кицунэ» – лисичка, она и вправду напоминала хитрого красивого и гибкого зверька. И, да, он не раз ловил на себе её заинтересованный взгляд. Однажды даже, когда госпожа не видела, она ему откровенно состроила ему глазки, но сразу же, смутившись и покраснев, отвернула лицо. Когда же это было?..
Да, как раз накануне приезда высоких гостей из Эдо. Все готовились к пышному приёму, и служанки бегали как угорелые, а повара и садовники сбились с ног. Только Тирамису Нахари взирал на эту беготню отстранённо и немного свысока. Хозяйственные заботы не входили в его обязанности. И он дожидался приезда гостей, тренируя себя, чтобы внутренне не поддаться той суете, что творилась в поместье. «Среди бегущих – остановись, среди кричащих – замолчи»… и он, сидя у входа, уйдя в свой внутренний мир, мысленно чертя перед собой иероглиф «Хэйуа» - спокойствие. Наверное, поэтому он не сразу обратил внимание, как на него смотрит Ёку Кицунэ. Она тоже, бросив дела, бесстыдно разглядывала сидящего самурая. Разглядывала с какой-то дерзостью, словно бы примериваясь… так во всяком случае показалось Тирамису. Впрочем, служанка сразу же, покраснев, отвернулась, а он сам отбросил эти мысли, как несущественные. Мало ли что там придумала себе эта девчонка?
Весь тот день, как и все предыдущие дни, Тирамису раз за разом тренировал древний удар «тоцузен-но-ракурай» - удар молнии. Он уже знал, что ему предстоит поездка в Наруто, и хотел было ехать сразу, но госпожа Анури-сан настояла, чтобы он присутствовал на приёме…
Тирамису приоткрыл глаза и допил содержимое пиалы. Что же было на том приёме?
Кроме торговцев из Эдо и Киото, там были гости из далёкой северной страны. Страны Заснеженных Равнин, да. Он снова закрыл глаза, вспоминая. Он был очень увлечён беседой с их переводчиком Рёниду-сан… увлечён беседой, и, видимо, пропустил что-то важное.
Тирамису Нахари глубоко вздохнул, вспоминая.
Эти торговцы, как и сам Рёниду-сан были из больших городов где-то очень далеко на западе. Мосу-кио… и Са-ну-питибуро… как-то так. Названия были заковыристые и неблагозвучные для японского уха, но Тирамису и не думал как-то выразить своё непочтение к странному языку гостей. С чего же началась их беседа? Ах, да – со стихов. Гости осматривались по сторонам, говорили по-своему, и о чём-то смеялись, видимо им всё очень нравилось. И когда Тирамису вежливо спросил, что же их так развеселило, то Рёниду-сан сказал, что они вспомнили
|
